Он произнес «тебе...» и на мгновение замялся.
«Тебе... опасность не грозит».
В опасности был не я, а кто-то другой. Знал ли об этом связник? Знал ли он о смерти Лизы, встречаясь со мной в аэропорту?
И Голубой Хиджаб... Я вспомнил ее слезы, ее печаль, ее долгий проникновенный взгляд при прощании на дороге в аэропорт. Знала ли она о смерти Лизы?
Лиза умерла четыре дня назад. Санджай и его люди наверняка об этом знали — они знали все, что происходит на их территории. Санджай испугался, что я, узнав о смерти Лизы, выйду из себя, поэтому отправил в аэропорт связника — проследить, чтобы я не провалил задания.
— Мы с Навином Адэром кое-что разузнали, — сказал Дидье, пристально глядя на меня.
Земля качалась под ногами — или это я раскачивался, будто на палубе «Митратты». Слов Дидье я не воспринимал. В ушах гулко шумел океан: «Лиза. Лиза. Лиза».
— Лин!
— Что?
— Мы с Навином кое-что разузнали.
— Что именно?
— Как Лиза раздобыла рогипнол, наверняка установить не удалось, зато мы отыскали дилера.
— Каким образом?
— Среди вещественных доказательств, собранных полицейскими, была упаковка рогипнола, весьма характерная.
— Вы выкрали вещественные доказательства?
— Нет, что ты! Мы их выкупили.
— Отлично. И кто же этот дилер?
Дидье замялся, озабоченно сощурился и посмотрел на меня:
— Обещай, что без меня ты его не убьешь.
— Кто это?
— Конкэннон.
Набережная снова накренилась и заскользила, уходя из-под ног. Я плотнее вжался в парапет, чтобы не упасть. Голова кружилась — или это кружился мир, навсегда потеряв равновесие? Перед глазами все качалось и плыло.
Я огляделся, стараясь прийти в себя. В ночь новолуния свет городских фонарей затмевал сияние звезд. Автомобили проплывали по бульвару, словно косяки рыб в океане.
— Ее не изнасиловали, — сказал Дидье.
— Ты о чем?
— Присутствие рогипнола в организме обычно вызывает подозрение в изнасиловании, — тихо произнес Дидье. — Но в полицейском протоколе значится, что никаких следов насилия не обнаружено. По-моему, тебе следует это учесть.
Волны с плеском разбивались о волнорез, лизали прибрежные валуны, очищали зубастые челюсти утесов от ракушек и топляка, терпеливо и нежно ласкали гранитные уступы.
Волны смеялись. Волны рыдали. Прекрасный миг жизни обращался в ветер, в океан, в песок. Волны смеялись и стенали. Волны звали меня. Я проваливался в бездну. Надо было собраться, взять себя в руки. Хотелось сесть на мотоцикл.
— Мне нужно домой, — сказал я.
— Да, конечно. Я поеду с тобой.
— Дидье...
— Лин, почему ты всегда отталкиваешь друзей? Это твой главный недостаток.
— Дидье...
— Если друг хочет что-то для тебя сделать, не отвергай его, а прими предложенное с благодарностью. В этом и заключается любовь.
«В этом и заключается любовь».
В безмолвии такси, по дороге домой, я снова и снова слышал эти слова. Наконец они умолкли. Я вошел в квартиру, пригласил сторожа и начал расспрашивать его о Лизе.
Он разрыдался, оплакивая Лизу, скорбя о нас обоих. Для него мы всегда были людьми счастливыми, добрыми и щедрыми, помнившими все праздники и дни рождения.
Успокоившись, сторож рассказал мне, что Лиза прибыла в час ночи с двумя спутниками в черном лимузине. Один из мужчин вернулся в машину минут через пятнадцать и уехал, а второй провел в квартире около часа. Чуть позже пришла Карла — и сразу же позвала сторожа.
— Вы не признали никого из гостей?
— Нет, сэр.
— Как они выглядели?
— Один с виду иностранец, он первым ушел. Разговаривал громко, ходил, опираясь на две трости, и кряхтел от боли, будто у него нога сломана.
— Или два пулевых ранения, — заметил Дидье.
— Значит, Конкэннон. А второй?
— Я его лица не разглядел. Он все время отворачивался, а лицо носовым платком прикрывал и как пришел, и как уходил.
— Он был с машиной?
— Нет, сэр. Он пешком ушел, очень быстро, в сторону Военно-морского клуба.
— А номер лимузина вы записали?
— Да, сэр. — Он сверился с блокнотом, продиктовал номер машины. — Простите, сэр, мне следовало...
— Ваша обязанность — охранять ворота, а не апартаменты. Вы ни в чем не виноваты. Лиза вас очень любила. Вы бы ее наверняка спасли, если бы неладное заподозрили. И я бы спас. Не расстраивайтесь. Успокойтесь.
Я вручил ему деньги, попросил немедленно сообщить о появлении полицейских и по ступенькам поднялся к себе. Открыл входную дверь, пересек гостиную и вошел в спальню. Место наших совместных размолвок и примирений теперь превратилось в склеп — для одной Лизы.
Кровать была пуста. Постельное белье сняли. О Лизе напоминал купленный ею матрас с переплетением морских коньков на обивке. В изголовье лежали две подушки. В изножье стояли плетеные шлепанцы из пеньки, заношенные и обтрепанные. Лизины любимые.
Через минуту я отвел глаза, не желая больше видеть место, где Лизино дыхание замедлилось, прервалось и растаяло.
В спальне было чисто и пусто. Все Лизины вещи исчезли, остались только мои.
На стене по-прежнему висела алая афиша фильма Антониони «Фотоувеличение» — творческий импульс, смерть и страсть. На подоконнике красовалась резная лошадиная голова. Мои ремни болтались на вешалке в углу. На этажерке лежали книги и сломанная сабля.
