И это — все следы моего присутствия в квартире. Без Лизиных цветов, картин и ярких саронгов место, бывшее нам домом, стало унылым и одиноким. «Что такое цивилизация? — заявил однажды Идрис. — Цивилизация — женщина, живущая так, как ей хочется».
— В полицейском протоколе есть фотография с места происшествия, — сказал Дидье, стоя в дверях. — Хочешь взглянуть?
— Нет. Нет, спасибо, не стоит.
— Может, снимок тебя утешит. Лиза выглядит умиротворенной, как будто легла и уснула. Навечно.
Между стен металось эхо тишины, звучало в наших сердцах. Внутри все сжималось от мысли о фотографии, о вечном сне Лизы.
— Лин, тебе грозит опасность, — напомнил Дидье. — Тебя разыскивает полиция. Как только им станет известно, что ты вернулся в Бомбей, они сразу же сюда заявятся.
Напоминание вывело меня из оцепенения.
— Помоги, а? — попросил я, оттаскивая тяжелый комод от стены.
За фальшивой перегородкой в задней стенке комода скрывался тайник. Похоже, его не обнаружили. Я нажал защелку.
— У тебя есть надежный человек, которому можно отдать на хранение оружие, много денег, паспорта и полкило самого лучшего кашмирского гашиша?
— Есть. Его услуги обойдутся в десять процентов.
— Десять процентов от суммы денег?
— Да.
— Отлично. Позвони ему, пусть придет.
— Лин, я попрошу, чтобы он выпивку с собой захватил. Я долго без спиртного не могу, ты же знаешь.
— А кто только что из фляжки отхлебнул?!
— Фляжка не в счет, — снисходительно, будто ребенку, ответил он. — А закуску просить?
— Я не голоден.
— Вот и славно. Еда для тех, кто наркотики боится принимать. Вдобавок еда ослабляет действие спиртного. Ученые ставили эксперимент на мышах... или на крысах, не помню...
— Звони уже, Дидье!
Я запихнул в один внутренний карман джинсовой куртки пачку рупий, в другой — пачку долларов, отрезал уголок от брикета гашиша, вернул пакет в тайник и подпоясался перевязью с ножами; потом закрыл потайную панель и снова придвинул комод к стене, на случай если в квартиру придет еще кто-нибудь, кроме приятеля Дидье.
На кухне Дидье обследовал содержимое шкафчиков.
— Даже хереса нет, — расстроенно бормотал он, заметил меня и улыбнулся. — Тито, мой приятель, придет через полчаса. Ты как, дружище?
— Терпимо, — рассеянно ответил я, разглядывая дверцу холодильника, — к ней Лиза клеила скотчем свои фотографии; снимки делал я.
Фотографий не было, остались только полоски прозрачной клейкой ленты, обрамляющие пустоту.
Лиза настояла на клейкой ленте, потому что терпеть не могла магнитики. «Ненавижу магнитики, они предательски ненадежные», — утверждала она.
— Родители собрали все ее вещи, все, что напоминало о ней, и увезли с собой, — объяснил Дидье. — Без слез не обошлось.
Я ушел в туалет, ополоснул лицо холодной водой. Не помогло. Я рухнул на колени перед унитазом и изверг из себя темную, тяжелую кислоту.
Дидье заглянул в туалетную комнату и поступил по-дружески — вышел и оставил меня предаваться отчаянию.
Я снова умылся и посмотрел в зеркало. В рамке торчала половина фотографии — смеющееся лицо Лизы исчезло, на меня глядела только моя ухмыляющаяся рожа. Я вытащил клочок бумаги, разодрал его на мелкие кусочки и выбросил в мусорную корзину.
Усевшись в гостиной, мы с Дидье пили крепкий черный кофе и курили крепкий черный кашмирский продукт — Лизины запасы, ее божественная дурь, сберегаемая для особых случаев, а потому хранимая в моем тайнике.
А потом появился Тито, принес бренди и еду. Мы помянули Лизу. Выпили за возлюбленную.
Тито помог мне снова оттащить тяжелый комод от стены, взглянул на оружие, деньги и паспорта и изрек:
— Отлично. Десять процентов.
— Заметано.
Он начал укладывать в котомку пакеты и пачки — все мое добро в Городе семи островов, моя доля в нашем с Дидье предприятии, все мое движимое имущество, за исключением содержимого карманов и рюкзака.
Тито собрался затянуть горловину котомки, но я его остановил:
— Погоди.
Я вспомнил еще об одном тайнике, который вряд ли обнаружила полиция. В чулане стоял газовый бойлер, над которым Лиза соорудила полку, где сушила галлюциногенные грибы, привезенные подругой из Германии.
Я распахнул дверь в чулан, пошарил на полке, нащупал у самой стены обувную коробку с надписью на боку: «ВОТ ПОЧЕМУ». Я подтащил коробку поближе, запустил руку внутрь, просеивая пальцами содержимое, как болотную ряску.
Мелкие безделушки: тончайший серебристый шарфик — Лиза надела его в день нашего знакомства; заводная игрушка; латунная зажигалка «Зиппо» — Дидье подарил ее на новоселье, а Лиза не разрешала мне ею пользоваться, опасаясь, что я ее потеряю (и наверняка ведь потерял бы); собачий свисток — им она сзывала окрестных собак всякий раз, когда мы выходили гулять на набережную Марин-драйв; самодельное пресс-папье из серебряных колец; какие-то раковины, камешки, фотографии, амулеты и монетки... Мелочи, пустяки, бросовые сувениры, для посторонних не имеющие никакой ценности, но для нас с ней — дороже всего на свете.
«В этом и заключается любовь, Лиза», — подумал я, глядя на коробку. Любовь — это то, что не имеет никакой ценности для посторонних, но дороже всего на свете для нас.
