Все это напоминало бред сумасшедшего, Старший продолжал что-то сипеть себе под нос. Тит, словно проповедь соседа дала ему сил, отлип от Лиса, но так и остался стоять, поглядывая на Мальену тоскливым взглядом. Остальные жители вторили ему. Эдвин подумал, что все еще спит, но видит самый страшный и глупый кошмар из всех возможных.
– Могу я узнать причину? – Гааз наконец вступил в диалог.
– В этом проблема всех людей: они не видят причины, не чувствуют ее. – Отто возвел глаза к небу. – Уж простите за такие слова. Но ведь просто все. Боги шлют нам предупреждения, Годвин наказывает род людской, подает сигналы с той стороны. Хотели бы изначальные, чтобы плодились мы, так не насылали бы на детей проклятье нашего века.
– Речь о белоголовых?
Эдвин нервно почесал отросший ежик волос над шрамом, но на него никто не смотрел. Отто замер в свете факелов напротив входа, словно проповедующий мученик.
– А о чем же еще? Впускаешь дите в Мир, а оно затем прибирает с собой и тебя, и округу всю. Это ли не знак?
– Знак чего, простите? – В глазах Парацельса блестела жалость напополам с замешательством.
– Что богам неугодно, чтобы мы плодились. Чего же еще?
Эдвин переглянулся с Ани. Так или иначе, все люди, с которыми он пересекался на протяжении жизни, были религиозны. Это касалось и жителей Дубов, и западников из Вествуда, и случайных путников, которые иногда забредали в деревню. Кто-то веровал больше, кто-то меньше, но не касаться церковного вопроса вовсе означало быть в Симфарее белой вороной. Сам он о подобных вещах не задумывался – до поры. Раньше заботы были иными: замешать раствор, принести воду, хорошо отдохнуть с наступлением вечера. С недавних пор он сам стал живым свидетельством влияния Годвина на Мир (пусть в душе и надеялся на обратное), но речи, звучавшие сейчас в амбаре, были в новинку.
При встрече местные не бились в церковном экстазе, да и разговаривали как простые, рабочие люди. Даже их акцент навевал воспоминания о родных местах. Разве что видно было, что за церквушкой ухаживают, но как иначе?
Сейчас же разговор затронул все струны души Старшего. В говоре появилось почтительное придыхание, словно он и правда не просто вещал, а проповедовал, вколачивая очевидные истины в глупые головы приезжих. Люди вокруг или смиренно глядели в землю, или с хмурыми лицами кивали, соглашаясь с речами главного по деревне.
– Позвольте уточнить, я не совсем понимаю, – было видно, что Гааз изо всех сил старается подбирать слова, – ведь явление, которое в Симфарее именуется не иначе как «тряской», случается с крайне незначительным процентом населения…
Сэт поморщился, юноша понимал почему. Слова врача прозвучали словно доклад, вложенный в уста Гааза кем-то другим. Отчет того толка, в котором людей называют «ресурсом».
– …и пусть эта беда затронула многих, – тут тень легла на лицо Парацельса, в глазах мелькнула тоска, – нет никаких предпосылок, что даже в сотне родившихся детей найдется хоть один белоголовый.
Отто покачал головой.
– Грех не меряют числами. Воспитание не позволяет мне перечить столь почтенному человеку, но поверьте мне: то лишь скупые знаки, которые уже много лет долетают до нас с той стороны. И если народ не прислушается, то нынешние времена будут казаться благом, пусть в это и сложно поверить.
– А никого здесь не смущает, – Ани обвела взглядом присутствующих, – что белоголовыми становятся одни лишь мальчики? И даже если игнорировать то, что шанс стать белоголовым совсем невысок… Ведь может родиться девочка!
– Избирательность – тоже грех. – Отто отвел взгляд, больная щека замерцала пуще прежнего.
Торговка, прищурившись, посмотрела на него, затем ее глаза расширились.
– Только не говорите мне, что…
Тит, который, похоже, почти протрезвел под натиском происходящего, нервно проговорил:
– Мы – нет! Никогда. Когда-то давно родичи наши… Бывало. Смотрели, кто уродился, а потом… Но это ведь тоже грех – определять, кому в Мире оставаться, а кому нет. Мы потому и решили, что все, хватит. Только с Младшенькой так уж вышло, но повезло напоследок. – Он неприязненно посмотрел на девушку.
Ани замерла в такой позе, словно раздумывала, не разодрать ли еще пару лиц. Эдвин почесал переносицу. Вот, значит, как… Что было большим варварством? Не рожать детей вовсе, замкнувшись в своем мирке? Смотреть, как медленно умирает деревня, а людей становится все меньше? Бить по рукам за мысли о соитии, покуда вокруг медленно ветшают дома, из которых некогда доносились возгласы детей? Или поддаться человеческой природе, но взять на себя право решать, кому остаться в Мире, а кому нет? Коли девочка, то пускай. А коли мальчик… Есть ли где-то весы, на которых можно взвесить грех?
«
