– Ага. И стоять, как мы по жаре. Но ведь есть те, кто рано вставать не привык, смекаешь? Ты представь, поднимаешься с лежанки на рассвете, а потом торчишь тут часами.
Рик прозрел.
– Продаешь место в очереди?
– Ага, только ты не ори так. – Он вновь снизошел до шепота. – Это вроде как не запрещено, но кто знает? В общем, терпишь до двери, ближе к делу смотришь, кто заходит во двор и нос воротит. И говоришь, мол, так и так, можете вместо меня зайти. За монетку.
– Вылавливаешь народ, значит…
– А как еще монеты добывать в наше время? Так что – ждем.
– А ты сам уже все подписал?
– Было дело, – мужчина причмокнул губами, – на пятый день… Или на четвертый? Я-то сразу смекнул, что стоит поторопиться. Ну и рассказал им там, мол, утратил, эээ, отчий дом. Между нами, то была скорее собачья конура, только еще хуже. Но кто теперь проверит, ага? Главное, что с моих слов записали красиво. – Он хихикнул. – А у тебя, парень, что? И как тебя звать вообще?
– Вильгельм. Тебя?
Рик назвался именем владыки из чистого озорства. Собеседник подвоха не заметил, наоборот, понимающе кивнул.
– Сразу ясно, в честь кого назвали, да и возраст подходящий. Родился небось сразу после войны? Ага? Ну, меня Мартин звать.
Юноша пожал грязную ладонь, успех нужно было закрепить. Направляясь к обители, он был готов проторчать тут впустую весь день. Шанс с ходу выловить из толпы кого-то, кто мог обладать нужными ему сведениями, был ничтожно мал. Сжав протянутую руку, Рик скользнул по ней взглядом, никак не выдав своего удовлетворения. Мал, да удал. Не зря он доверился собственным глазам, даже в полной темноте они могли сослужить хорошую службу. А уж при свете дня…
Ту часть, где предполагалось рассказать о собственных потерях, юноша благоразумно пропустил. Все что можно он растерял еще по дороге в Фарот, но Мартину этого знать не следовало. А еще Рик подозревал, что за душой у мужчины не было даже покосившегося сарая. Но, верно сказано, кто теперь проверит? Кратер отправил в небытие тысячи домов. Увы, многие владельцы ушли на ту сторону вместе со своим драгоценным имуществом. А те, кому посчастливилось этого избежать… Во времена несчастий и катастроф во многих людях контроль над разумом берет неизменная человеческая черта – жажда обогащения.
В Мартине его интересовало совсем другое. Грязь на изношенных рабочих ботинках. Расплывшиеся по одежде белесые разводы. Плохо различимые, но вполне заметные, если знаешь, куда смотреть. А главное, забившаяся под ногти и покрывающая мозолистые ладони пыль напополам с остатками строительного раствора да редкие занозы.
– И как, много монет удается собрать?
– Да как сказать… Кто-то и на серебряную монетку не поскупится, а кому-то и медяка жалко, ага? Но я всегда говорю: люди добрые, коли так низко цените место у дверей, так постойте сами, я ведь и сам тогда внутрь зайду. Главное, вежливо все, люди ведь любят, когда с почтением все, уважительно, ага?
– Ага.
– Мнутся поначалу, а куда денешься? Меньше семидесяти медяками ни разу не было, – похвастался собеседник.
Рик нацепил на лицо улыбку.
– А чего тогда лишь на пятый день явился? Где семьдесят, там и серебряник. Пять дней – пяток серебра. Коли бы мне неделю назад кто подобное рассказал, я бы раньше пришел…
Они сделали еще пару шажков вперед. Мартин обреченно махнул рукой.
– Эх, Вильгельм, попал ты прямо по живому. Работал я, радовался еще, дурак. Дельце привалило, как все случилось, пока все суетились, мы с мужиками туда-сюда по городу. Жутко было, я тебе скажу…
Волна удовлетворения прокатилась по телу, Рик сдержался, чтобы никак не выдать своего настроения, Мартин меж тем продолжал жаловаться:
– …женщины рыдают, дети орут, мужики с бешеными глазами по улицам бегают. Тогда ведь еще сказали, мол, ворота прикрыты. Насколько? Непонятно. Мне-то неважно, никуда не собираюсь отсюда. А народ тем утром ломанулся, видать, подумали, сейчас Годвин начнет кратеры по всему городу делать. Дураки, ага? Словно это лопатой все выкопано, а не мальчонку проморгали…
Запнувшись, он огляделся, явно опасаясь лишних церковных ушей. Вокруг царило сонливое уныние, Мартин облегченно выдохнул.
– О чем бишь я… Ага! Ну, значит, радовался, работа привалила. Но, честно скажу, зря бодрился.
– Почему? Что делать-то надо было?
– Так помосты ведь, строитель я! Видел, откуда они по утрам вещают? Это все мы.
Мужичок выгнул грудь колесом. Юноша вновь задержал взгляд на следах на одежде. Цементный раствор, ровно тот же, каким были заляпаны возведенные по городу сцены, с которых церковники давали свои представления.
Еще в первую ночь, пока они вышагивали по пустым улицам Фарота, его зацепила обстоятельность постройки. Не какой-то деревянный помост, сколоченный наспех, с торчащими в разные стороны гвоздями. Настоящий плацдарм для представлений – сегодняшняя проповедь у церкви Анны лишь укрепила сомнения. Почти монумент, каменный, статный. Про-ду-ман-ный. Последнее слово он произнес в своей голове по слогам.
– Так и чего плохого? Хорошая работа, даже богоугодная.
