Однажды вечером в апреле, когда на каждом углу благоухают корзины цветочниц, а устрицы временно покидают ресторанное меню, собравшихся в клубе было не много, так как с полдюжины постоянных членов отправились ловить лосося на реке Ди, или Уай, или Блэкуотер. Председательствующий Берместер открыл заседание известием о кончине доброго друга и частого гостя клуба сэра Олуина Томассона, который по завершении своей дипломатической карьеры недолгое время жил в Глостершире.
– Чертовски не повезло бедняге, – прибавил Берместер. – Всего семьдесят с небольшим, и здоров как бык!.. На мой взгляд, вполне мог бы протянуть еще лет десять-пятнадцать. Наверное, вы узнали об этом раньше всех, Нед? – обратился он к Лейтену. – Кажется, вы с ним были соседи?
Лейтен кивнул.
– Да, вчера я наведался в Скейп. Печальный случай. Жаль его дочь, совсем одна осталась.
Кто-то поинтересовался, отчего он умер.
– Говорят, сердце не выдержало, – ответил Берместер. – Подумать только, Томассон – и сердце?.. Впрочем, с теми, кто подолгу жил в жарких странах и на себе испытал все прелести тропиков, наперед никогда не знаешь. Нед, у вас были опасения на его счет?
– Нет. Как и у него самого, я думаю.
Бледное точеное лицо Лейтена было до странности мрачно, как будто речь шла о чем-то намного более личном, чем смерть соседа-помещика, и Берместер деликатно сменил тему.
Наша встреча в тот день очень напоминала одно из заседаний прежнего «Клуба непокорных». Стоял теплый весенний вечер; окна были раскрыты, занавески отдернуты, и пламя на свечах горело ровно, не вздрагивая. Беседа перескакивала с предмета на предмет: сперва поговорили о возможных плачевных последствиях эпидемии желтой лихорадки в Восточной Африке, потом перекинулись на последние заявления Муссолини, затем коснулись некоторых соображений относительно физики гиперпространства, только что обнародованных одним кембриджским профессором. Пекуэтер, большой дока не только в истории, но и в естественных науках, пустился в рассуждения и ненароком расшевелил Энтони Харрелла, орнитолога.
– Вам никогда не приходило в голову, – спросил Харрелл, – что современная физика могла бы дать научное объяснение некоторым историям о призраках? Прежде всего тем, достоверность которых не вызывает сомнения, хотя мы бессильны их объяснить. Обычная теория причинности здесь не применима. Но, быть может, в новой физике содержится недостающее звено.
Лейтен, за ужином не проронивший ни слова, неожиданно разговорился:
– Ту же мысль не раз повторял Холлонд. Кто-нибудь из вас знал Холлонда? Он погиб в Альпах, на горном пике близ Шамони, уже давно. В своей области он был гений, хотя теперь другие его обошли… Предтеча Эйнштейна, Планка и прочих. Так вот, он говорил, что не понимает, почему какое-нибудь событие не может оставить на эфире нестираемый след, который при определенных условиях стал бы видимым, или слышимым, или явленным как-то иначе человеческому сознанию. Недаром на земле есть места, где эхо откликается лишь на ту или иную конкретную ноту – к любой другой ноте в гамме это место глухо.
Берместер согласился, что эфир – чертовски странная штука. Кто-то даже уверял его, будто бы всякий звук, произведенный от начала времен, надежно упрятан в эфире и когда-нибудь люди изобретут научные методы, которые позволят сделать тайное явным. И тогда, возможно, удастся извлечь на свет и подлинную Нагорную проповедь, и знаменитое «Et tu, Brute»[20] Цезаря – если Цезарь действительно произнес эту фразу, – и предсмертные слова Филипа Сидни… Перечисляя великие примеры, Берместер невольно принял торжественный вид.
Но Харрелл не дал увлечь себя праздными фантазиями и твердо заявил, что согласен с точкой зрения Холлонда, которого, кстати сказать, сам немного знал.
– Представьте на минуту момент чрезвычайно острого переживания, эмоционального кризиса, чем бы он ни был вызван – паникой, похотью, ненавистью, жертвенностью… убийством, великим самоотречением – чем угодно, что до предела натягивает нервы. Порой мы говорим о «напряженной атмосфере», и, возможно, эта напряженность существует не только в нашем субъективном восприятии. Почему нельзя допустить, что накал страстей вызывает неприметный сдвиг в окружающей атмосфере, который в принципе может быть воспроизведен, если каким-либо образом вновь возникнет trait d’union?[21] Это объяснило бы некоторые истории о призраках или как минимум указало бы нам путь к объяснению.
Не знаю, всерьез ли говорил Харрелл (возможно, нет), но Лейтен воспринял его гипотезу вполне серьезно. К нашему удивлению, этот проницательный, холодно-рассудочный юрист, для которого не было большей радости, чем проткнуть очередной умозрительный пузырь, вдруг выказал наивную доверчивость.
