На второй день моего пребывания в Скейпе, после полудня, Барнс позвал меня прогуляться с ним по холмам. Погода разъяснилась, задул южный ветер, и почки стали набухать прямо на глазах. Барнс хотел показать мне церковь в Фэнуэйсе, где я никогда прежде не был и где захоронены некоторые представители рода Лейси. Мы добрались часам к четырем (по мне, это лучшее время дня – его кульминация). Я не собираюсь описывать Фэнуэйс: большинство из вас наверняка там бывали, поскольку всем известно, что эта живописная деревня – одна из главных достопримечательностей в Котсуолде. Она разбросана по обе стороны узкой дороги с крутыми откосами по бокам, на которые карабкаются крестьянские хижины; под каждой – веселенькая «альпийская горка» с яркими пятнами аубреции и арабиса. Церковь стоит у подножия посреди заливных лугов, возвышаясь над ними, словно сторожевая башня средневекового барона, подавляя своим величием живописную деревушку – подавляя и сами окрестные холмы! Трудно вообразить более уютную и мирную картину, чем россыпь старинных домишек, особенно когда из каждой каменной трубы тянется вверх струйка дыма. Единственное, что нарушает идиллию, это знаменитая церковь. Даже в тот ясный апрельский день она вносила в очаровательный пейзаж грозную повелительную ноту, бередила душу суровым напоминанием о непостижимой тайне жизни и ужасах смерти. А каково увидеть ее в закатный час декабрьского ненастья! Какое, должно быть, торжественное и мрачное зрелище…
Пока мы шли через погост между рядами тиса к главному церковному входу, меня не оставляло гнетущее чувство. Но Барнс, похоже, не разделял его. Он превратился в бездушного антиквария – то и дело призывал меня обратить внимание на какую-нибудь архитектурную деталь и незаметно перешел на знаточеский жаргон, который я не вполне понимал. В полумраке храма, душном от каждений, ибо настоятель был ярый приверженец англокатолицизма, Барнс напрочь забыл о благочестии – до того не терпелось ему указать мне на множество резных деревянных и каменных украшений, которые он считал гротескными и непристойными. Я и раньше слыхал об отдельных приметах сатанизма в святилищах наших предков, поэтому не придал словам Барнса большого значения.
Однако, когда мы собрались возвращаться и на минуту задержались возле огромного восточного контрфорса, он неожиданно обнаружил ту самую чуткость, в которой я ему мысленно отказывал.
«Святой дом Божий… – задумчиво произнес он. – Да, разумеется, и все же я готов поклясться, что при его строительстве не обошлось без происков дьявола».
Барнс ткнул концом трости в сторону моей груди – верный знак, что он намеревался изречь нечто значительное.
«Не верьте той глупости, которую любят повторять нынешние медиевисты-сентименталисты, – о какой-то там простой и чистой вере, воплотившейся в камне и гипсе, или о старых мастерах, трудившихся исключительно во славу Божию. Доля истины в этом есть, бесспорно, однако нельзя закрывать глаза на изнанку – отвратительную, прямо скажем. История возведения большого храма нередко связана с самым пошлым соперничеством. Один магнат хотел утереть нос другому, и лучшего способа сделать это всенародно нельзя было придумать. Отсюда и присказка: „ясно как дважды два четыре, что Господь – в Глостершире“. М-да… Я откопал довольно-таки странные истории, которые доказывают, что Вседержитель не слишком обрадовался бы иным „домам“, якобы для Него построенным.
Но если бы только это… – продолжал он. – Кто-то должен сказать наконец правду о средневековых мастерах. Они объединялись в гильдии, как известно, – в закрытые корпорации, нередко практиковавшие тиранию самого одиозного свойства. Наши теперешние профсоюзы невинны как дети и не знают азов своего дела. У прежних – в особенности у каменщиков, то бишь масонов, – были тайные общества с откровенно сатанинским душком. Благодаря своей профессии каменщики всегда пользовались покровительством церкви, гарантировавшей им рай после смерти, так что при жизни они позволяли себе заигрывать с адом. К примеру, строили алтарь, посвященный Богоматери или святому Петру, а сами мысленно посвящали его Приапу, или Ноденсу, или Вауну – словом, какому-нибудь древнему языческому извергу. И здесь, и во многих других местах вы замечаете, что святотатственный дух буквально растворен в камне – дух черной злобы, кровожадности, циничного насмехательства. Древние строители, во всяком случае некоторые, были те еще весельчаки! И надо сказать, их тлетворный дух удивительно живуч. Довольно часто я ловлю себя на мысли, что их творение пытается что-то поведать мне, и смысл этого послания ужасает. Поэтому, когда я читаю славословия Средневековью как эпохе всеобщей веры, когда средневековых строителей рисуют чуть ли не святыми подвижниками, а их „умеренно“ непристойные проказы именуют безобидной вольностью, которую может позволить себе лишь тот, кто неколебим в своей вере, – мне просто смешно! Слишком много всего я знаю про веселых каменщиков».
