Сперва я решил попытать счастья внизу. За одной дверью оказалась комната, где мы ужинали. Потом я исследовал коридор, который привел меня к большой дубовой двери. Осмотрев ее при свете свечи, я понял, что дверь новая, наглухо закрытая, явно с секретом. Я догадался, что она ведет в храм. И хотя дверь была сплошная, даже без замочной скважины, и подогнана очень плотно, сквозь нее доносился вой ветра… Затем я открыл какую-то дверь справа и попал в большой чулан, наполненный незнакомыми, экзотическими, пряными ароматами. Повсюду, на полу и на полках, были аккуратно сложены разные мешочки и ящички; на каждом этикетка – квадрат плотной бумаги с черными печатными буквами: «Pro servitio Vauni».
Такие же этикетки я видел раньше, если мне не изменяла память: слуги Дюбеллея наклеивали их на посылки, которые выгружались из почтового фургона тем памятным вечером минувшей осенью. Это открытие лишь подтвердило мои опасения. Сочиняя надпись на этикетках, Дюбеллей, несомненно, имел в виду «На службу Вауну». Что ж, ученый он и верно никакой (иначе не употребил бы слово «servitium» совершенно невозможным образом), зато сумасшедший – самый настоящий.
Однако в тот момент меня интересовало только одно – найти способ поспать, поэтому я продолжил поиски слуги. Пройдя в конец другого коридора, я обнаружил вторую лестницу и на верхней площадке увидел открытую дверь. Я заглянул в нее. Это была спальня Дюбеллея – на кресле комом лежала его одежда, но самого хозяина в комнате не оказалось, и постель стояла нетронутая: он явно не ложился спать в ту ночь.
Вероятно, мое раздражение заглушало тревогу, хотя страх начал понемногу проникать мне в душу: я упорно пытался отыскать неуловимого слугу. Вскоре я увидел еще одну лестницу – на мансарду – и, взбираясь по ней, оступился и наделал шуму. Когда я поднял голову, на меня сверху молча смотрел дворецкий в ночной рубашке, и на лице его был написан такой смертельный страх, какой только способно выразить лицо человека. Узнав меня, он вроде бы немного успокоился.
– Послушайте, – сказал я, – выключите, бога ради, это треклятое отопление. Невозможно же спать! Какой идиот его включил?
Он осовело выпучил глаза, но все-таки нашел в себе силы ответить:
– Прошу прощения, сэр, в этом доме нет отопительных приборов.
Больше говорить было не о чем. Я вернулся в свою спальню, и мне показалось, что там стало чуть прохладнее. Я выглянул в окно. Таинственный ветер тоже как будто утих, и свечение за углом дома погасло. Я лег в постель и провалился в сон. Проснулся я в половине десятого, когда принесли воду для умывания и бритья. Ванной комнаты в доме не было, пришлось довольствоваться жестяным корытом.
С утра в воздухе висела легкая дымка, обещавшая, что день будет знойный. Я спустился к завтраку и застал Дюбеллея в столовой. При свете дня вид у него был откровенно нездоровый, но, по-видимому, он сумел собраться с духом, во всяком случае вчерашней взвинченности я у него не заметил. Он казался почти нормальным, и я, наверное, изменил бы свое мнение о нем, если бы не его глаза, вернее, взгляд.
Я сообщил ему, что намереваюсь весь день плотно сидеть с манускриптом, чтобы более к нему не возвращаться. Он кивнул:
– Очень хорошо. У меня самого масса дел, я вас не побеспокою.
– Но прежде, – напомнил я, – вы обещали показать мне свои находки.
Он поглядел за окно – солнце падало на кусты лавра и часть мощеного дворика.
– Свет сейчас подходящий, – заметил он, непонятно что имея в виду. – Идемте прямо сейчас. Всему свое время – посещению храма тоже.
Он повел меня по коридору, который я обследовал прошлой ночью. Дубовая дверь отпиралась не ключом, а каким-то спрятанным в стене рычагом. Внезапно передо мной открылся оазис солнечного света. Озеро внизу отливало бирюзой.
Мне непросто описать свое впечатление от храма. Что-то неправдоподобно легкое, воздушное, сверкающее, прекрасное, как итальянская колоннада в разгар лета. Вероятно, пропорции были выверены отменно: колонны парили, плыли в вышине, и кровля (по виду кедровая) казалась невесомой, раскрываясь словно цветок на высоком стебле. Каменный пол из какого-то местного известняка был отполирован до мраморного блеска. А дальше, куда ни глянь, – искрящаяся вода, зелень летнего леса и голубые горы вдали. Такой простор, такая благодать, как будто смотришь окрест с вершины холма.
И при этом, едва ступив под храмовый свод, я ощутил себя узником. Мнительность мне не свойственна, и нервы мои в полном порядке, но это место вызывало у меня такую неприязнь, что ноги сами отказывались идти. Я вдруг почувствовал себя отрезанным от мира, как будто меня заперли в темнице или отправили на льдине в открытое море. Но вместе с тем меня не покидало чувство, что мы здесь не одни, хоть и оторваны от всего человечества.
