Дубовая дверь в коридоре была, по обыкновению, заперта, и, судя по шуму, за ней творилось что-то невообразимое, как будто снаружи бушевала буря, но больше всего меня встревожило странное сухое потрескивание. Неужели пожар? Я кинулся к выходу, снял дверную цепочку – и шагнул во тьму безлунной тихой ночи: ни звука, ни шороха, все замерло. Все, не считая буйства стихии в той части дома, куда я не смог проникнуть.
После вечерней обзорной прогулки я понимал, что единственный мой шанс быстро пробраться к храму – попробовать подойти к нему со стороны колючей живой изгороди. Я рассчитывал как-нибудь протиснуться между концом изгороди и оградой с шипами. Это мне удалось – ценой потери клочьев одежки и собственной кожи. К изгороди примыкала очередная нескошенная лужайка, местами заросшая кустарником, а чтобы спуститься к озеру, нужно было преодолеть крутейший склон. Там, внизу, путаясь ногами в осоке и страшась поднять глаза, я двинулся вдоль кромки воды, пока не дошел до ступеней храма.
В портике было светлее, чем днем, и все гудело от жара. Казалось, сам раскаленный воздух излучает сияние, превращаясь в горящий эфир. При этом пламени как такового не было – только ослепительный жар. Я не мог приблизиться: даже слабое дуновение обжигало лицо, словно к нему приложили огненную ладонь, и опаляло волосы на голове…
Я близорук, как вам известно, и не поручусь, что глаза меня не подвели, но расскажу все, как увидел. С алтаря взвился вверх огромный язык пламени, лизнувший кровлю, а от постамента в разные стороны разбежались огненные ручьи. Перед алтарем лежало тело Дюбеллея – обнаженное, уже обугленное, почерневшее… Вот и все. И голова горгоны на стене, сиявшая, точно солнце в преисподней.
Вероятно, в какой-то миг я все-таки рванулся вперед. Помню только, как отпрянул и попятился, весь в ожогах. Я закрыл руками глаза и когда посмотрел сквозь раздвинутые пальцы, то увидел, что огненные ручьи затекают под стену. Возможно, в этом месте были какие-то встроенные шкафы или еще один вход. Потом тяжелая дубовая дверь внезапно затрепетала, словно кисейная занавеска, – и река огня с ревом хлынула в дом.
Я прыгнул в озеро, чтобы унять боль, затем что есть духу помчался назад тем же путем, каким пришел в храм. Беднягу Дюбеллея было уже не спасти. О дальнейшем в памяти сохранились лишь неясные обрывки. Дом горел, как стог сена. Одного из слуг я обнаружил на лужайке, другому, кажется, помог выбраться из спальни по водосточной трубе. К тому времени, когда сбежались соседи, на месте дома было уже пепелище – а я остался практически в чем мать родила. Меня отвели в гостиницу и уложили в постель. Там я и пребывал до окончания следствия. Коронерский суд был крайне изумлен случившимся, однако постановил, что смерть наступила в результате несчастного случая. В то лето пожары в сельской местности были не редкость. Останков Дюбеллея не нашли; о доме напоминало только несколько обугленных колонн; алтарь и рельефы так растрескались и закоптились, что ни один музей не проявил к ним интереса. Усадьбу никто восстанавливать не стал, и, по моим предположениям, археологические находки Дюбеллея по сей день лежат там в полном забвении. У меня нет никакого желания возвращаться и разыскивать их.
Завершив рассказ, Найтингейл обвел взглядом слушателей.
– Не ждите объяснений, – сказал он, – у меня их нет. Если вам угодно, можете считать, что бог Ваун действительно обитал в храме, который воздвиг для него Дюбеллей, и, когда сквайр дал слабину и попытался переосвятить храм по прописи Сидония, божество разгневалось и испепелило неверного служителя огненным ветром. Последние данные подтверждают, что знойный ветер – прерогатива Вауна. Теперь мы больше знаем об этом божестве, не далее как в прошлом году археологи раскопали в Уэльсе его храм.
– Молния? – выдвинул свою версию кто-то из присутствующих.
– Ночь стояла тихая, грозы и в помине не было.
– Может быть, эта местность относится к вулканической зоне? – задумчиво произнес Пекуэтер. – Нет ли там газовых карманов… чего-нибудь в этом роде?
– Вполне возможно. Выбирайте любое объяснение, какое вам больше по вкусу. Боюсь, я бессилен помочь. Все, что я знаю, – меня в эту долину никакими посулами не заманишь!
– А что сталось с вашим Феокритом?
– Сгорел, вместе со всем прочим. Но я махнул рукой. Через полтора месяца разразилась война, и мне хватало других забот.
«Клуб четверга», пришедший на смену «Клубу непокорных», которому я посвятил серию рассказов, – уже далеко не тот источник поразительных историй, каким был его предшественник. Новые члены слишком озабочены житейскими делами и обсуждают преимущественно злободневные темы. Но иногда разговор все-таки сворачивает на фантастические пути-дороги – и тогда порой случается услышать любопытную историю.
