На стене в глубине портика разместились три скульптурные композиции. Две представляли собой многофигурные фризы с барельефами на один и тот же сюжет: ритуальная процессия, жрецы-дендрофоры с ветками в руках, – в общем, обычная вещь. Необычными были лица, только наполовину человеческие, и не потому, что скульптору не хватило умения, – напротив, в резьбе угадывалась рука мастера. Но меня поразило другое: листья на ветках и волосы иерофантов трепал буйный ветер, и на лицах застыло такое выражение… Казалось, что все участники процессии держатся из последних сил, объятые диким страхом и нестерпимой мукой.
Между фризами в большом круге помещалась голова горгоны – только не женская, как мы привыкли видеть, а мужская: змеевидные волосы росли и на подбородке, и над верхней губой. Первоначально голова была раскрашена, следы зеленого пигмента еще сохранились в прядях волос. Жуткий образ – запечатленное в камне воплощение ужаса и беспредельной, свирепой жестокости. Я поскорее перевел взгляд на алтарь.
Он стоял в западном конце на постаменте с тремя ступенями. Это было настоящее произведение искусства, изумительно сохранившееся за долгие века. Выбитая на лицевой стороне надпись состояла из двух слов: «APOLL. VAUN.». Для изготовления алтаря явно использовали привозной мрамор. Жертвенная чаша почернела от древних ритуалов… И от не столь уж древних – я мог поручиться, что вижу след недавних воскурений.
Мне хватило пяти минут. Не думаю, что я пробыл в храме дольше. Я не хотел там задерживаться – и мой хозяин не хотел, чтобы я задерживался. Мы не сказали друг другу ни слова, пока не вернулись в библиотеку, где я воззвал к его разуму:
– Бога ради, оставьте вы все это! Не играйте с огнем, мистер Дюбеллей. Эдак доведете себя до сумасшедшего дома. Отошлите свои находки в музей и уезжайте отсюда. Немедленно, говорю я вам! Нельзя терять ни дня. Собирайтесь, поедемте вместе в гостиницу. Заприте дверь, и больше сюда ни ногой!
Он смотрел на меня как дитя, которое вот-вот расплачется, – уже и губы задрожали.
– Я уеду, обещаю вам, уеду… Но не теперь… Только эту ночь… Завтра сделаю все, как вы говорите… Вы ведь не бросите меня?
– Не брошу, но что толку, если вы не слушаетесь моего совета?
– Сидоний… – снова завел он старую песню.
– Да пропади пропадом этот Сидоний! Зачем только я вспомнил о нем. Все это полная чепуха, но вас она погубит. Вбили себе в голову невесть что… Вы больны, неужели сами не понимаете?
– Мне действительно нездоровится. Сегодня так жарко… Пожалуй, пойду прилягу.
Спорить с ним было бесполезно. Типичное свойство слабых натур – ослиное упрямство. В сильнейшем раздражении я ушел к себе работать.
Днем, как и следовало ожидать, воздух раскалился. До полудня солнце было подернуто медно-рыжей дымкой при полнейшем безветрии. Дюбеллей не вышел к обеду – днем он не ест, пояснил мне дворецкий. Я же после обеда усердно работал и к шести практически все закончил. Тем самым на следующее утро я мог тронуться в обратный путь и очень надеялся уговорить Дюбеллея уехать со мной.
От мысли, что дело сделано, настроение мое улучшилось, и я пошел прогуляться перед ужином. Меня облепила вечерняя духота – знойная дымка за день не рассеялась, в лесу стояла могильная тишина, ни одна пичуга не подавала голоса, и когда из-под деревьев я ступил на выжженный солнцем луг, то увидел разомлевших от жары овец, которым даже лень было щипать траву. Прогуливаясь, я осмотрел подходы к дому и понял, что снаружи приблизиться к святилищу не просто – пришлось бы идти в обход. С одной стороны храм прикрывало нагромождение дворовых построек, упиравшихся в высокий забор, а с другой защищала колючая живая изгородь небывалой высоты и плотности, которая заканчивалась в роще, обнесенной оградой с устрашающими шипами. Я вернулся в свою комнату, принял холодную ванну в тесном корытце и переоделся.
Дюбеллей не вышел и к ужину. Дворецкий сказал, что хозяину нездоровится и он лег в постель. Известие меня порадовало: в постели ему было самое место. После ужина я устроился коротать вечер в библиотеке и, побродив среди книжных полок, отобрал несколько подходящих для этой цели редких изданий. Мне бросилось в глаза, что томик Сидония исчез.
Около десяти, ни с того ни с сего почувствовав усталость, я отправился спать. Помню, я спросил себя, не заглянуть по пути к Дюбеллею – справиться о его самочувствии, но почел за лучшее не беспокоить его. До сих пор корю себя за это! Теперь-то я знаю, что нужно было хоть силком утащить его из дома в гостиницу.
…Внезапно я очнулся от глубокого, тяжелого сна, словно в темных лабиринтах моего сознания раздался истошный, определенно человеческий крик. Я затаил дыхание и прислушался. Да, вот опять – душераздирающий вопль страха и боли.
Я как ошпаренный выскочил из постели и торопливо засунул ноги в шлепанцы. Предположительно крик доносился из храма. Я бросился вниз по лестнице, полагая, что весь дом уже проснулся и пришел в движение. Но вокруг все было тихо, и жуткий крик более не повторился.
