Ченери вернулся в свою стихию. Хозяин дал ему карт-бланш, и он нанял в деревне работников, которые выбивали пыль, намывали и начищали, приколачивали и починяли; кроме того, он занялся доставкой из Дублина всего необходимого. Короче говоря, жизнь в доме закипела, недаром сияющая кухарка однажды воскликнула: «Слава богу, наконец-то! Прямо как в добрые старые времена!» На что Гори еле слышно пробурчал себе под нос: «Вот-вот, может, теперь он забудет про капитана Ростерна и про вой и грохот по ночам. Дай-то бог, чтобы дружки уговорили его отчалить с ними туда, откуда он пожаловал!»
Первым в Блэкстонский замок прибыл Чарли Лэнгли, «курчавая бестия», гроза великосветских мамаш и любимец дочек, бессовестный сердцеед, погубитель – «но как танцует, ах, просто ангел небесный!» – в общем, большой негодник, хотя и без капли злого умысла.
Появился он неожиданно, объяснив, что его вместе со скромным багажом довез от станции «чудесный старичок, пресвитерианский священник».
– Я даже подумал, не он ли сочинил Вестминстерское исповедание веры. Мы ехали в одном купе – он сел в Ратстюарте – и сразу подружились. Когда я сказал, куда держу путь, он любезно сообщил, на каком расстоянии от станции находится твое логово.
«Полагаю, иначе как пешком туда не добраться? – предположил я. – Мистер Дансон не знает, что я еду этим поездом».
«Ну зачем же пешком, – отвечает мой Мартин Лютер. – Если вы не откажетесь сесть в старомодную двуколку, я вас подвезу».
Я заверил его, что всем экипажам предпочитаю скромную двуколку, построенную в доадамовы времена. А он объявил, что одобряет молодых людей, которые свободны от новомодных фанаберий, и что отлично знает тебя.
– Боюсь, я не знаком с вышеописанным джентльменом… не имею чести, – вставил мистер Дансон.
– Он знает тебя в лицо, только и всего, мой спесивый друг! – воскликнул мистер Лэнгли. – Старичок живет в Клойн-Вейле и видел, как ты ездил в Форт-Клойн… Нет, оцени мои способности: только приехал, а ваши несусветные названия у меня уже от зубов отскакивают!.. Святой старец тут же принялся тебя нахваливать, дескать, ты парень хоть куда. «Таких, как вы, – говорит, – троих надо вместе сложить». Мне даже обидно стало.
«Ничего, что я ста`тью не вышел, – отвечаю, – мал да удал!»
Он покачал головой – не поверил, значит, – и посмотрел на меня в точности как папаша на сынка-шалопая, скорее огорченно, чем укоризненно. Так или иначе, мы расстались лучшими друзьями, и я обещал нанести ему визит, сказал, что это будет честь для меня. А тебя я хочу попросить пригласить его к нам.
– Пожалуй, – согласился мистер Дансон, – но должен сразу тебя предупредить: ирландцы не любят насмешек.
– Не важно, чего они не любят, – беззаботно отмахнулся мистер Лэнгли, – меня они полюбят!
Предсказание мистера Лэнгли полностью сбылось. Не прошло и недели, как деревня лежала у его ног. Никто не мог соперничать с ним. Вся детвора – а ребятишек в деревне было не счесть; все собаки, почти столь же многочисленные; все попрошайки (в аналогичном количестве) – обожали веселого молодого англичанина. Старухи говорили про него «ясно солнышко». Мужчины по первому зову пошли бы за ним в огонь и в воду. Он знал всех и каждого – священника и пекаря, мытаря и грешника, доктора и пациента. Мисс Хит немедленно присягнула ему на верность. (Однажды мистер Дансон случайно увидел, как Лэнгли, стоя на колене и подняв руки с растянутой на них пряжей, ассистирует почтенной старой деве, пока та сматывает клубок.) Мистер и миссис Масто со своими чадами тоже были очарованы новым знакомым. К миссис Ростерн он хаживал как к себе домой и даже сумел рассмешить мисс Ростерн (которую величал «благословенной девой»), хотя наблюдавший эту сцену мистер Дансон в глубине души счел его шутку бестактной и пошлой.
В тот день сердце мистера Дансона пронзил острый клинок; в тот день он впервые задал себе страшно важный вопрос; в тот день он начал понимать, какого рода чувства испытывал к девице, которая упрямо держала его на расстоянии «и которая ныне поощряет этого мошенника!» – мысленно прибавил он, погрешив против истины, потому что мисс Ростерн никого не поощряла, а просто посмеялась – да и то всего лишь раз, – как посмеялась бы над озорной проделкой ребенка. Уже в следующую минуту лицо ее приняло обычное строгое выражение.
Никакими словами нельзя описать, до чего мистер Дансон тяготился своими гостями! Их разговоры, их остроты, их чрезвычайная живость претили ему, как веселье под сводами храма. Угораздило же его запустить эту неуемную братию в свою отшельническую келью! И сможет ли он когда-нибудь вернуться в мир, где подобная публика – едва ли не цвет общества?
Ведь все они более или менее добродушные, безусловно порядочные люди – никому не причиняют зла, просто наслаждаются жизнью; и если самозабвенно предаются удовольствиям молодости, из этого еще не следует, что они не готовы сострадать чужому горю.
