Добраться от Браун-Уилли до Кэмелфордской дороги по верховой тропе меж двух болот – нелегкая задача даже при дневном свете, и уж вовсе мне не хотелось пускаться в эту авантюру после наступления сумерек. Поэтому я призвал Ричардса повернуть назад, тем более что прошагать нам предстояло все семь миль. Существовал и куда более короткий путь, через Лоуэр-Мур, между Станнон-Марш и Крауди, но я плохо знал этот участок пустоши и не хотел на ночь глядя рисковать. Это было неудачное решение, поскольку от монумента на Полден-Даун до Кэмелфорда пролегает прямая тропа. Как бы то ни было, в тот день мы были обречены на невезенье, и я выбрал Дэвидстоу-Мур, где после двух с половиной миль нас ожидал тракт, тогда как в ином случае идти предстояло тропой и, миновав открытый участок верещатников, я вполне мог сбиться с нее на боковые тропинки.
Первое время мы шагали бодро; различив в неверном свете, что Раф-Тор скоро останется позади, я сказал своему спутнику:
– А вот теперь надо поторопиться да поглядывать за дорогой. По одну сторону от нас Сцилла, по другую Харибда, и, по мне, одна трясина не слаще другой, тонуть не хочется нигде. Живей, дружище! Вот черт! Похоже, я вляпался.
Так оно и было. Я попытался найти опору и провалился по пояс. Я скинул с плеча ружье, налег на него грудью и с неимоверным усилием вытянул наружу ноги; одна из гамаш при этом завязла в болотной жиже.
Я крикнул Ричардсу, чтобы он не приближался, а нашел на небосклоне самый светлый участок и держал путь в ту сторону, а что до меня, то я сам отыщу дорогу.
Когда пересекаешь болото, лучше выбрать какую-нибудь точку и никуда не сворачивать, иначе, прыгая с кочки на кочку, заплутаешь и начнешь ходить кругами.
Но как раз в тот вечер придерживаться одного направления было непросто: нам следовало двигаться на север, но именно там приметные ориентиры отсутствовали. Как же я клял себя за дурацкое решение выбрать после монумента именно этот курс! Тропы, хотя и запутанные, в отличие от болота, не норовили бы по крайней мере тебя поглотить. К тому же илистая вода обжигала холодом, от которого немели конечности. Наконец я, опираясь грудью на ружье, достиг относительно сухого бугорка и присел на него, чтобы передохнуть перед тем, как дальше торить себе дорогу через топь. Я крикнул Ричардсу, чтобы он шел вперед, а я буду догонять. Ответа не последовало. Я кричал снова и снова, а он по-прежнему не отзывался.
Передо мной виднелось обширное болото, мало чем отличавшееся от того, что осталось за спиной, и двигаться нужно было прежним манером: извиваясь, как ящерица. И тут силы мне отказали. Нагрузка на мышцы была слишком высока, и у меня закружилась голова. Что сталось с Ричардсом, я не имел понятия. Я очень боялся, что его затянуло в трясину. Едва дыша, с вспотевшим лбом, но с заледеневшими в холодной воде ногами, я попытался привести себя в чувство. Топи не было видно конца; куда идти, я знать не знал. От болотной вони, бившей в ноздри, становилось дурно. Пока я лежал, обессиленный, послышалось пение охотничьего рога. На юго-западе еще тлело холодное зарево, но, чтобы различить что-то вдали, света не хватало. Более того, я не мог даже повернуть голову в направлении звука. Потом раздался хриплый собачий лай и снова, уже ближе, затрубил рог. И тут, к моему несказанному удивлению, я различил тень всадника, который полным галопом проскакал мимо меня по поверхности болота. Вслед за ним неслась свора собак. Одна из них на бегу задела меня, и я, повинуясь внезапному порыву, выпустил ружье и обхватил туловище животного. В тот же миг я соскользнул с кочки, на которой лежал, и с быстротой молнии повлекся вперед. Вспарывая лужи, не обращая внимания на лезшие в глаза траву и мох, я отчаянно цеплялся за собаку и через несколько мгновений ощутил под собой твердую почву. Я разжал пальцы, перекатился на бок и увидел перед собой каменную хижину примитивной работы, крытую, как можно было догадаться, камышом и вереском. Всадник остановился, собаки залаяли у двери. Окно, если таковое вообще существовало, было так плотно зашторено, что свет наружу не проникал, светилась только щель под дверью.
Снова протрубил рог. Дверь распахнулась, и в красном свете затопленного торфом очага в проеме предстали три женские фигуры. Лиц было не видно, света не хватало и на то, чтобы различить черты всадника, но я заметил притороченные к седлу сумки. Не сказав ни слова и даже не поздоровавшись, всадник взял их и кинул женщинам, те поймали и сразу вернулись в дом. Я видел, как женщины вывалили содержимое сумок на стол и как оно заблестело – то ли в отсветах очага, то ли само по себе, определить было невозможно. Одна из женщин молча воротилась к двери, бросила всаднику пустые сумки, тот ловко их поймал, приторочил к седлу, снова протрубил в рог и тут же, сопровождаемый сворой, унесся на пустошь. Их силуэты в последний раз обрисовались на отдаленных скалах, где фоном им послужил тускнеющий закат, и скрылись из глаз. Женщины закрыли дверь. Я остался незамеченным.
