Завтракать сели поздно. Миссис Стэкпул не могла сдержать изумления при виде своих близких: она не взялась бы сказать, кто из них за минувшую ночь больше побледнел и осунулся – муж, дочь или зять. Все трое сослались на усталость – мол, ночные увеселения не для них, не говоря уже о танцах до упаду, – и миссис Стэкпул пошутила, что они словно малые дети, которые впервые в жизни побывали на веселом вечернем представлении, а наутро скуксились. Но когда уехал последний гость и в доме не осталось посторонних, она поняла, что у мужа на душе кошки скребут, и начала гадать, чем вызвана перемена в его настроении.
– Душа моя, сегодня после обеда мы все едем в город, – решив больше не тянуть канитель, объявил мистер Стэкпул.
– И не подумаю, – невозмутимо ответила его жена. – То есть вы, конечно, поезжайте, если хотите, но я никак не могу.
– Мама, голубушка, поедем с нами! Ты ведь знаешь, как папá не любит разлучаться с тобой, – принялась уговаривать ее дочь.
– Да, поедемте с нами, – с небывалой горячностью подхватил зять, – мы же столько времени не виделись, – брякнул он, совсем забыв, что они с Эллой уже целый месяц живут у ее родителей.
Миссис Стэкпул рассмеялась, но, верная своему доброму нраву, сказала:
– Да вы просто сговорились сорвать меня с места! Так и быть, если вам непременно нужно, чтобы я поехала, я поеду, хотя, откровенно говоря, столь внезапный отъезд создает массу неудобств.
И в тот же день они отправились в Лондон, навсегда простившись с Харблдон-холлом. Мистер Стэкпул принял все меры к тому, чтобы жена не проведала об истинной причине, побудившей его покинуть самый очаровательный дом на свете – лучшую из его находок. Пусть уж она возлагает вину на его непоседливость, сумасбродство, причуды, лишь бы уберечь ее от нервного потрясения, которое неизбежно причинит ей ужасная правда.
Он сходил на прием к знаменитому врачу, заранее намекнув, что хотел бы получить предписание немедленно ехать для поправки здоровья на юг Франции. Намек был услышан, и мистер Стэкпул сообщил своей многострадальной жене, что доктор Бланк настоятельно рекомендует ему как можно скорее сменить климат. Через два дня чета Стэкпул уже направлялась в Марсель.
Миссис Стэкпул давно привыкла к непредсказуемым порывам мужа, поэтому его очередная блажь не сильно встревожила ее; но, когда он спустя неделю заявил, что решил отказаться от Харблдон-холла и попытать удачи в восточных графствах, которые все еще были для него «терра инкогнита», она невольно всплакнула – от горького разочарования в настоящем и предчувствия изнурительных блужданий в скором будущем. Как только долготерпеливая леди утерла слезы, муж привел ей тысячу доводов (за исключением того единственного, который имел значение) в пользу своего отказа от их чудесного серрейского дома.
– Ах, дорогой, – вздохнула она, – не знай я тебя, я начала бы подозревать, что ты увидел привидение, точь-в точь как сэр Роланд Шоу восемь лет назад, когда без оглядки бежал из Харблдон-холла!
Одно время я работал лифтером в отеле «Эмпайр». Знаете его? Здоровенный угловой дом на Бат-стрит – ряд белого кирпича, ряд красного, и так снизу доверху, навроде полосатого бекона. До этого я честно оттрубил свой срок в армии и был отчислен с нашивками за безупречную службу. Как я попал в отель – отдельная история. «Эмпайр» принадлежал большой гостиничной компании, в правлении сидели отставные офицеры и другие джентльмены, которым лишь бы не работать, а только денежки получать, ну и среди них затесался мой бывший полковник. Душа-человек, если ему не перечить. Ну, я и попросил его помочь мне с работой, а он мне в ответ: «Моул, – говорит, – ты прямо создан быть лифтером в нашем гранд-отеле. Солдатики – народ воспитанный, исполнительный, и постояльцам нравятся почти наравне с флотскими. Нам тут пришлось уволить одного, можешь занять его место».
Меня все устраивало, и работа, и жалованье, и я целый год продержался в лифтерах, и до сих пор не ушел бы, если бы не тот случай… Но об этом чуть позже. Лифт у нас был гидравлический. Это вам не какая-нибудь хлипкая птичья клетка, которая болтается в лестничном пролете, так что боязно доверить ей свою жизнь (лично я не рискнул бы). Наш лифт ходил как по маслу – с таким управится даже малый ребенок, и стоять в нем не страшнее, чем на земле. В отличие от других, где все бока изнутри, точно в омнибусе, облеплены рекламными объявлениями, у нашего стены были в зеркалах, и разодетые для вечернего выхода дамочки, пока я спускал их в холл, всегда смотрелись в зеркало, поправляли прическу и складывали губки. При желании можно и посидеть на красных бархатных пуфах – не лифт, а настоящая маленькая гостиная: заходите, располагайтесь, и я как на крыльях доставлю вас куда изволите, хоть вниз, хоть наверх.
