Выгон, расположенный на возвышенном и открытом месте, представляет собою поросшую вереском и колючим дроком пустошь, на удивление обширную. Кольцо Паллингхерст, оно же Старый длинный курган, – место знаменитое, известное под этим именем всей округе с незапамятных времен. Он венчает собой местность, возносясь над окружающими холмами в глубине тенистого сердца Гемпшира. На его ступенчатых склонах и сидел теперь Рудольф, с артистическим воодушевлением поэта или живописца (а он был в какой-то мере и тем и другим) созерцая изысканные переливы гаснущих отблесков умиравшего солнца на умиравшем вереске. Он сидел и поражался тому, что смерть неизменно настолько прекраснее, поэтичнее и спокойнее, нежели жизнь, – и удовольствие неизменно усиливается, если сознаешь, что, вообще-то, пора одеваться к ужину.
Рудольф как раз собирался встать, страшась продолжительного гнева миссис Бувери-Бартон, когда внезапное, очень странное, но отчетливое ощущение заставило его на миг остановиться и задуматься. Он сам не знал, чтó на него нашло, но, сидя на холме, поросшем низенькими кустиками подземного клевера – диковинного растения, что закапывает свои семена, – он каким-то образом чувствовал (не видел или слышал, а именно чувствовал), будто внутри кургана что-то живет и движется. Он закрыл глаза и прислушался. Нет, это фантазия, чистой воды фантазия! Ни единый звук не нарушал тишину наступавшего вечера, разве что гудение насекомых – умирающих насекомых, которые погибали под первым холодным дуновением приближавшейся осени. Рудольф снова открыл глаза и посмотрел на землю. В болотистой низинке у его ног бесчисленные росянки простирали смертоносные розетки липких красных листьев, усеянные вязкими каплями, дабы ловить и удерживать сопротивлявшихся мух, что изгибали лапки в тщетных попытках освободиться. Но и только. Все остальное словно замерло. Вопреки тому, что он видел и слышал, Рудольфа, однако, переполняло странное ощущение, будто внизу, в кургане, находится что-то живое и подвижное – или подвижное и мертвое? Что-то ползло и кралось, подобно тому как длинные руки росянки ползли, крались и обхватывали беспомощных мух, из которых они высасывали сок. Странное, пугающее чувство – и все же необыкновенно захватывающее! Ему была отвратительна вульгарная необходимость идти на ужин. Зачем вообще люди ужинают? Так низменно и банально! А Вселенная меж тем преисполнена удивительных тайн! Он сам не знал отчего, но его одолевало жгучее желание остановиться и отдать себя во власть неодолимо-притягательной загадки, скрывавшейся в темных недрах кургана.
Он через силу поднялся и надел шляпу, которую держал в руке, лоб его горел. Солнце давно зашло, а миссис Бувери-Бартон ужинала ровно в полвосьмого. Ему нужно вставать и идти домой. Что-то непонятное тянуло его вниз, стремясь задержать. Он снова помедлил, задумавшись. Он не был суеверным, но все же казалось, что рядом толпятся незримые создания, гадая, уйдет он или, уступив искушению, решит предаться своей причудливой фантазии. Удивительно! Он абсолютно никого и ничего не видел и не слышал и тем не менее смутно ощущал присутствие невидимых существ, что глядели на него затаив дыхание, нетерпеливо подмечая каждое его движение, словно намереваясь понять, удалится он или останется, чтобы разобраться в одолевшем его беспричинном беспокойстве.
Минуту-другую он простоял в нерешительности, и все это время незримые свидетели не дыша глядели на него в мучительном ожидании. Он чувствовал, как они вытягивают шеи, и мог представить себе их напряженное внимание. Наконец он не выдержал. «Чушь какая-то», – сказал он вслух и медленно повернул в сторону дома. И тут же раздался глубокий вздох облегчения (пусть и не совсем такого, какой ожидался) – неслышный, неощутимый – со стороны окружавшей его бесплотной толпы. Вослед ему словно протянулись руки, стремившиеся вернуть его обратно. Сборище нереальных созданий, рассерженных и разочарованных, как будто следовало за ним через пустошь, безмолвно осыпая невыразимыми проклятьями на каком-то неизвестном языке. Рудольфа охватило ужасное чувство, что за ним следуют нездешние враги. Возможно, дело было всего-навсего в жутковатых алых отблесках заката, или в безлюдье пустоши, или же в необходимости прибыть минута в минуту на ужин к миссис Бувери-Бартон, но, так или иначе, он на миг совершенно перестал владеть собой и побежал – побежал со всех ног от самого кургана до сада, окружавшего дом. Там он остановился и огляделся, болезненно переживая собственную глупую трусость. Это было чистой воды ребячество: он ничего не видел, ничего не слышал, ему нечего было бояться, и все же он удирал, будто девчонка, от тени, порожденной его же воображением, и все еще дрожал в глубочайшей уверенности, что его преследовал кто-то незримый. «Боже, какой я дурак, – сказал он себе несколько рассерженно, – так испугался, а было бы чего! Потом вернусь туда, просто-напросто для того, чтобы восстановить самоуважение и хотя бы показать, что на самом деле не испугался».
