Портье отпер дверь, и полковник Саксби вышел. На улице мела метель.
– Чуднó как-то! – сказал портье.
– И не говори, – согласился я. – Не нравится мне нынче полковник, с ним что-то не так. Он болен и должен лежать в постели, а вместо этого – полюбуйтесь, куда-то отправился в такую ночь!
– Ничего, шинель у него знатная, не замерзнет. Слушай, а может, его позвали на бал-маскарад и под шинелью у него карнавальный костюм? – пошутил портье.
Но он только притворялся, что ему весело: мы оба чувствовали себя не в своей тарелке. Пока мы судили-рядили, громко зазвонил дверной звонок.
– Больше никаких пассажиров, с меня на сегодня хватит, – сказал я и на этот раз взаправду пошел выключать свет.
Тем временем Джо отпер дверь и впустил двух джентльменов. Я с первого взгляда понял, что это лекаря – один длинный, другой коренастый, и оба прямиком направились к лифту.
– Виноват, джентльмены, но после двенадцати лифтом пользоваться запрещено.
– Глупости! – отмахнулся коренастый. – Сейчас только начало первого, а тут вопрос жизни и смерти. Давай-ка живо на пятый этаж! – И они пулей запрыгнули в лифт.
На пятом я выпустил их, и они сразу пошли в двести десятый. Сиделка уже поджидала их, и коренастый спросил:
– Надеюсь, больному не хуже?
И я услышал ее ответ:
– Он умер, сэр, пять минут назад.
Хотя меня никто не спрашивал и не моего ума это дело, но промолчать я не мог и поспешил за лекарями. Перед дверью в двести десятый я сказал:
– Тут какая-то ошибка, джентльмены. Сразу за полночь я отвез полковника вниз, и он вышел на улицу…
– Обознался, только и всего! – прервал меня коренастый доктор. – Просто принял кого-то за полковника.
– Никак нет, джентльмены, прошу прощения, это был полковник, и никто другой; ночной портье подтвердит, он не хуже меня знает полковника и сам открыл ему дверь. Полковник был даже одет по погоде – закутан в армейскую шинель.
– Входите и смотрите, – сказала сиделка.
Вслед за докторами я вошел в комнату, и там лежал полковник Саксби, точно такой, каким я увидал его несколько минут назад. Лежал мертвее мертвого, а поверх лежала долгополая шинель, согревая тело, которому уже было ни холодно ни жарко.
Той ночью я не сомкнул глаз. До утра просидел за стойкой вместе с Джо – все ждал, что вот сейчас полковник позвонит в дверь. И весь следующий день, стоило мне услышать внезапный звонок вызова, меня бросало в пот и дрожь. Так паршиво я не чувствовал себя со дня моего первого боя. Мы с Джо рассказали управляющему, как было дело, а он заявил, что нам это приснилось, однако предупредил:
– Не вздумайте распускать язык, не то все клиенты разбегутся и через неделю тут будет пусто.
Поздно вечером в отель тайком доставили гроб. Я, управляющий и ребята из похоронной конторы загрузили его в лифт, и он почти без зазора, как влитой, встал между задней стенкой и дверцей. На пятом гроб отнесли в номер двести десять, и, пока я топтался в коридоре, мне снова сделалось не по себе, прямо мороз по коже. Потом дверь в номер полковника неслышно отворилась, ребята вшестером вынесли длинный гроб и перед лифтом опустили его на пол ногами к дверце. Управляющий поискал меня взглядом.
– Я не могу, сэр, – замотал я головой, – не могу
– Заносите! – сердито скомандовал управляющий, и ребята без звука втащили гроб в кабину лифта. Последним зашел управляющий. Прежде чем закрыть за собой дверцу, он сказал: – Сдается мне, Моул, что сегодня ты ехал на этом лифте в последний раз.
Так и вышло. После того, что случилось, я все равно не остался бы в отеле «Эмпайр», даже если бы мне удвоили жалованье. Мы с ночным портье вместе уволились.
Рудольф Рив сидел в одиночестве на Старом длинном кургане посреди выгона Паллингхерст. Стоял сентябрьский вечер, солнце уже клонилось к закату. На западе все было залито таинственным красным светом, очень странным, зловещим, – и свет этот бросал лиловые тени на бурый вереск и пожухший папоротник-орляк. Рудольф Рив был журналист и ученый, но обладал душой поэта, несмотря на оба свои призвания, которые, как принято думать, отнюдь не способствуют спонтанному проявлению поэтического темперамента. Он сидел там довольно долго, созерцая окрасившие небо яркие цвета, – более яркого и огненного красного он не видел со времен знаменитых закатов, вызванных извержением Кракатау, – хотя и знал, что уже поздно и давно пора идти в дом переодеваться к ужину. Миссис Бувери-Бартон, хозяйка поместья, известная своей борьбой за права женщин, сверх всякой меры ценила пунктуальность, расторопность и все прочие отнюдь не женские добродетели! Но, словно в пику миссис Бувери-Бартон, Рудольф Рив не двигался с места. Было что-то такое в этом закате и отсветах на листьях папоротника – что-то странное и потустороннее, – что определенно его заворожило.
