Все гости отеля в течение дня пользовались лифтом. Среди них попадались французы, по-ихнему лифт – «асса-сэр», ну и на здоровье, если им так нравится; но зачем американцам, которые, вообще-то, говорят по-английски и умеют, не в пример другим, все делать быстро, зачем им тратить время и силы, чтобы называть лифт «элеватором», я до сих пор понять не могу.
Моя лифтерская смена длилась от полудня до полуночи. К этому времени все, кто проводил вечер в театре или ресторане, успевали вернуться в отель, а кто не успел – будь любезен топать наверх пешком, потому как мое рабочее время истекло. Утром обязанности лифтера исполнял кто-нибудь из дежурных портье, но до двенадцати, до начала моей смены, в отеле было затишье, горячка начиналась после двух. Тут уж постояльцы только и ездили вверх-вниз, и электрический звонок, которым меня вызывали с этажа на этаж, трезвонил без умолку. Потом на время ужина снова наступало затишье, и я сидел в своем лифте и читал газету, вот только курить там было нельзя. Не мне одному – никому. Вечно приходилось просить джентльменов иностранцев не курить в лифте – правила есть правила. Английские джентльмены редко нарушали запрет, не то что иностранцы, у которых сигара будто к губам приклеена.
Я всегда обращал внимание на лица тех, кто входил в лифт. У меня острый глаз и хорошая память, мне не нужно было напоминать, кого куда везти. Всех постояльцев я знал наизусть и не хуже их самих знал, на каком этаже они живут.
Полковник Саксби поселился в отеле «Эмпайр», когда на дворе стоял ноябрь. Я сразу приметил его – вояку видать с первого взгляда. Высокий, сухопарый, лет пятидесяти, нос крючком, седые усы и цепкий взгляд; на фронте ему прострелили колено, поэтому ходил он как на ходулях. Но первое, что бросилось мне в глаза, это сабельный шрам на правой щеке. Когда он в первый раз вошел в лифт, чтобы подняться в свой номер на пятом этаже, я подумал, какие разные бывают офицеры. Полковник Саксби – ни дать ни взять телеграфный столб, такой же длинный, прямой и тонкий; а вот, к примеру, мой бывший полковник – чисто бочка в мундире, хотя тоже бравый солдат и, само собой, джентльмен. Полковник Саксби занимал комнату номер двести десять, прямо напротив стеклянной двери, что вела к лифту, и всякий раз, останавливаясь на пятом, я волей-неволей видел этот номер.
Каждый день в одно и то же время полковник на лифте поднимался к себе; спускался он всегда по лестнице, пока не… Но не буду забегать вперед. Иногда, если в кабине мы были одни, он вступал со мной в разговор: спрашивал, в каком полку я служил, говорил, что знавал моих полковых офицеров… Но я бы не назвал его приятным собеседником. Он строго держал дистанцию и, скорее всего, думал о чем-то своем. Еще он никогда не садился. Не важно, пустая кабина или полная, полковник стоял прямой как жердь под лампой в потолке, и свет падал на его лицо – бледное, со шрамом на щеке.
Однажды в феврале полковник Саксби в положенный час не поднялся к себе на лифте, хотя обычно по нему можно было сверять часы, и я, конечно, заметил его отсутствие, но я просто решил, что он, должно быть, уехал куда-то на пару дней. Всякий раз, когда я останавливался на пятом, дверь в номер двести десять была закрыта, и я уверился, что полковник в отъезде, – прежде он часто оставлял дверь открытой. В конце недели я услышал, как горничная сказала кому-то, что полковник Саксби болен. Так вот почему он в последние дни не пользовался лифтом, подумал я.
Все случилось во вторник ночью. В тот вечер у меня не было ни секунды покоя, только и мотался вверх-вниз как заведенный. И ровно в полночь, когда я уже собирался выключить в лифте свет, запереть дверцу и отнести ключ на стойку для утреннего сменщика, опять затрезвонил звонок. Я посмотрел на шкалу – меня вызывали на пятый. С двенадцатым боем часов я снова вошел в лифт. Проезжая мимо третьего и четвертого этажей, я гадал, кому вздумалось звонить в эту пору, не иначе кто-то чужой: свои все знали порядок. Я остановился на пятом, распахнул дверцу – и кого я вижу? На площадке стоит полковник Саксби в запахнутой шинели. Дверь в его комнату была закрыта, потому что, помнится, я увидел на ней номер. Вот те раз, я-то думал, он лежит в постели больной! Вид у него и точно был больной, однако он неспроста надел шляпу… За какой такой надобностью больному, который десять дней не вставал с постели, идти на улицу зимой посреди ночи? Полковник даже не взглянул на меня, наверно, забыл про мое существование, но я, как только лифт тронулся, обернулся к нему. Он стоял под лампой, и тень от шляпы скрывала глаза; нижняя, освещенная часть лица была мертвенно-бледной, а шрам на щеке и того бледнее.
– Рад, что вам лучше, сэр.
Он промолчал, и я отвернулся – не нравился мне его вид. Стоит как статуя в своей долгополой шинели!.. Я едва дождался, когда мы спустились в холл, поскорей открыл дверцу, отдал честь, и он прошел мимо меня в сторону выхода.
– Полковник желает выйти на улицу! – крикнул я портье, который стоял за стойкой и хлопал глазами.
