Когда он снова открыл глаза, перед ним открылся совершенно иной вид. Внезапно Рудольф осознал, что время откатилось на десять тысяч лет назад, солнце вернулось по ступеням Ахазовым, и он оказался лицом к лицу с далекой древностью. Грани существования потускнели; над Рудольфом проплывали новые видения, ему открылись новые миры, новые – и одновременно бесконечно старые – мысли устремились к нему из средоточия времени, пространства, материи и движения. Он перенесся в иную сферу бытия, воспринимал окружающее обновленными чувствами. Все изменилось, и он сам тоже изменился.
Теперь голубое свечение над курганом было ярче дневного света, хотя и бесконечно таинственнее. По поросшему травой склону шел проход в грубо тесанный каменный коридор. Пусть его любопытство к этому моменту и было обострено до предела, Рудольф, на миг испытав искушение войти в эту мрачную черную дыру, ведущую вниз, в недра земли, в страхе отпрянул. Но он не владел собой. Боже! Оглядевшись, он увидел, к своему неописуемому ужасу, тревоге и восторгу, призрачную толпу отвратительных нагих дикарей. Это были духи, но духи дикарей. Они толкали и пинали его, собирались вокруг нестройными группами, именно так, как делали, еще невидимые, минувшим вечером. Но теперь он ясно различал их физическим зрением, наблюдал мерзкие ухмылявшиеся тени варваров, ни черные, ни белые, а смуглые, с низкими лбами, спутанными нечесаными волосами, массивными челюстями и жутким оскалом; их косматые брови выступали как у горилл, чресла были едва прикрыты обрывками шкур, физиономии необычайно кровожадны и гадки.
Это были дикари – но призрачные дикари. В них как будто соединились два самых страшных и грозных врага цивилизации. Рудольф Рив бессильно упал в их неосязаемые руки – они грубо схватили его бесплотными пальцами и толкнули навстречу своему спящему вождю. Затем они разразились нестройным смехом, одновременно глухим и пронзительным. В этом гнусном звуке причудливо соединились торжествующее улюлюканье индейцев и странная издевка призраков.
Рудольф позволил им втолкнуть его внутрь – их было слишком много, а сома словно высосала всю силу из его мышц. Женщины были еще хуже мужчин – древние кошмарные ведьмы со свисавшими грудями и налитыми кровью глазами, они торжествующе вились вокруг него и громко кричали на языке, которого он прежде не слышал, хотя интуитивно понимал его:
– Жертва! Жертва! Он наш! Он наш!
Даже охваченный ужасом, Рудольф знал, почему он понимает эти слова, которых прежде не слышал. Это был праязык нашей расы – природный, инстинктивный, родной язык человечества.
Они толкали его к главной зале руками в призрачных ошметках бизоньих шкур. Их запястья притягивали его, как магнит притягивает железный брусок. Он вошел во дворец, озаренный тусклым фосфоресцирующим светом, подобным свету кладбища или умирающего язычества. В темноте проступали смутные очертания, однако глаза Рудольфа почти сразу привыкли к сумраку, подобно тому как глаза новопреставившегося покойника в могиле быстро привыкают к незнакомому окружению под действием внутренней силы. Королевский зал был построен из циклопических камней, каждый – размером с голову колоссальной статуи Сесостриса. Глыбы ледникового гранита и тускло-серого песчаника небрежно водрузили одна на другую и изрезали изображениями змей, концентрических кругов, сплетающихся зигзагов и таинственных свастик. Но все это Рудольф заметил лишь мельком – если вообще заметил; внимание его было поглощено всепожирающим ужасом положения, в котором он оказался.
В самом центре залы, скорчившись, сидел скелет. Ноги его были согнуты, руки обхватили колени, оскаленные зубы почернели от времени – или от человеческой крови. Призраки обступили его со странной почтительностью, пригнувшись.
– Смотри! Мы привели тебе раба, великий король! – вскричали они все на том же варварском наречии – сплошь щелчки и гортанные звуки. – Ведь это святая ночь отца твоего, Солнца, когда он начинает годичный круговой путь сквозь звезды и уходит от нас на юг. Мы даруем его тебе, чтобы ты вернул себе молодость. Восстань! Пей его горячую кровь! Восстань! Убей и съешь его!
Ухмыляющийся скелет повернул голову и воззрился на Рудольфа пустыми глазницами с каким-то жадным удовлетворением. Вид человеческой плоти, казалось, каким-то образом создал подобие души в груди мертвеца. Покуда Рудольф, крепко удерживаемый неосязаемыми руками своих чудовищных пленителей, озирался и дрожал, слишком напуганный, чтобы кричать и сопротивляться, кошмарное создание встало и, подобно другим духам, окуталось бледным голубоватым свечением. Скелет мало-помалу исчезал, точнее, становился чем-то бестелесным, но притом больше напоминавшим человека, – и выглядел страшнее костей, из которых явился. Голый и желтый, как и остальные, он был прикрыт лишь передником из сухой травы или чего-то подобного, а с плеч его свисала призрачная мантия из медвежьей шкуры. Он встал, и другие привидения забились лбами о пол, пресмыкаясь перед королем в древней пыли, издавая бессвязные возгласы невыразимого почтения.
