Пытаясь высвободиться, Рудольф сделал мощный рывок локтями. Это оказалось непросто, но все же у него получилось. Он достал и раскрыл перочинный ножик. При виде холодной стали, непереносимой для взора призраков и троллей, дикари отпрянули, что-то бормоча. Но – лишь на мгновение. В следующий момент с мстительным воем, даже более громким, чем прежде, они окружили Рудольфа и попытались его остановить. Он стряхнул их яростным усилием, как они ни толкали и ни теснили его и ни ударяли снова и снова острыми осколками кремня. Из рук и ног его хлестала кровь – красная кровь этого мира, но все же он пробивал себе острым стальным лезвием дорогу к двери и лунному свету. Чем ближе он был к выходу, тем гуще становилась толпа призраков и тем теснее смыкали они ряды, словно сознавая, что власть их заканчивается за порогом. Ножа они избегали с суеверным ужасом. Рудольф энергично отпихивал их и, то и дело бросаясь на них, прокладывал себе путь наружу. Наконец он одним могучим рывком освободился – и вновь оказался на пустоши, дрожа, как усталый пес. У входа столпились скалящиеся призраки, скрипя зубами, точно звери, в бессильном гневе. Рудольф побежал, совершенно измученный, но буквально через несколько сотен ярдов упал и потерял сознание. Он рухнул на кочку белого вереска у песчаного гребня и пролежал там без чувств до самого утра.
Когда на следующий день его подобрали люди из поместья, он был в лихорадке, смертельно бледный от страха, и что-то бессвязно бормотал. Доктор Портер велел уложить его в постель без малейшего промедления.
– Бедолага! – сказал он, склоняясь над больным. – Едва не помер от воспаления мозга. Нельзя было давать ему Cannabis в столь возбужденном состоянии – или, по крайней мере, стоило более пристально за ним наблюдать. Теперь ему нужно обеспечить покой и ни под каким предлогом не подпускать к нему ни миссис Брюс, ни миссис Бувери-Бартон.
Но позднее тем же вечером Рудольф послал за Джойс.
Девочка вошла крадучись, пепельно-бледная.
– Что такое? – спросила она тихо-тихо, садясь у его постели. – Король Кургана едва не забрал вас?
– Да, – ответил Рудольф, с облегчением обнаружив, что хоть с кем-то может откровенно поговорить о своем кошмарном приключении. – Он едва не забрал меня. Но откуда ты об этом знаешь?
– Около двух часов, – ответил ребенок с побелевшими от ужаса губами, – я увидела, что огни на пустоши горят ярче и синее, а потом вспомнила слова жуткого старого стишка, которому научила меня цыганка:
И едва я об этом подумала, как увидела, что огонь разгорелся необычайно ярко и быстро, и я задрожала от страха. Потом все сразу улеглось, и над пустошью раздались стоны и крики отчаяния, точно там была целая толпа, и я поняла, что вы не станете жертвой короля-призрака.
Первый осенний снежок, мимолетно окрасивший мир в белый цвет, продержался всего час. После полудня выглянуло солнце, подул теплый ветер, и от белизны не осталось и следа. К вечеру на невысокие хребты и бескрайние равнины Нью-Джерси вернулось печальное многоцветье – красно-коричневые, багровые и тускло-золотые тона; дубы, вязы и березы еще не сбросили листву, и увядающая монархия осени не спешила уступить место ледяной республике зимы.
В старинном городе Калвинтоне, растянувшемся вдоль шоссе, фонари зажгли пораньше, не дожидаясь, пока шафрановые сумерки сменятся сырой ночью. С длинной, в лужах, улицы и с пропитанных влагой лужаек стал подниматься туман, окутывая дома, деревья и башни колледжа двойным покрывалом, отчего вокруг каждого фонаря возник бледный ореол, меж тем как небо затягивалось дымкой, сквозь которую потихоньку пробиралась сонная и робкая луна. Это была ночь промедления и надежд, ночь воспоминаний и тайны, сиротливая, тусклая, полная странных глухих звуков.
В одном из небольших домиков на главной улице свет в окошке не гас допоздна. Там сидел, один в своем кабинете, Лерой Кармайкл и читал «Сельского врача» Бальзака. Он не был склонен к унынию, но дух этой ночи проник и в него. Как часто случается с молодыми страстными натурами, он поддался властной магии осени. В его голове, как и в воздухе, блуждал легкий липучий туман, расплывались светящиеся пятна мыслей и нарастало ожидание перемен. Он живо ощутил, что вся природа вокруг спокойно и несуетно преображается, что она близка и одновременно равнодушна. Ненадолго им овладело сознание, что все окружающее когда-нибудь состарится и та же участь не минует и его, и это вызвало у него такую острую грусть, какой он, наверное, никогда больше не испытает.
