Если бы вы рассказали Кармайклу о мыслях, посетивших его в его холостяцком жилье, он ответил бы вам удивленным взглядом и смехом.
– Ерунда, – заверил бы он вас весело. – Я не склонен к сентиментальным размышлениям, просто немного устал: день был тяжелый, и поездка домой утомительная. А еще Бальзак, который всегда навевает на меня грусть. В следующий раз для бодрости прибегну к хинину и Дюма.
Но рядом не было никого, так что мысли Кармайкла текли тем же порядком и свойственная ему обычно жизнерадостность, отчасти мешавшая доктору (хоть он этого не сознавал) завоевать доверие Калвинтона, никак не возвращалась.
В этот привлекательный своей старомодностью городок, где традиций было так же много, как древней кустарной мебели, доктор Кармайкл прибыл, чтобы вести здесь практику, лет пять назад, имея все основания для успеха. Он не только получил самую солидную подготовку в лучшей медицинской школе и госпитале Нью-Йорка, но был к тому же выпускником Калвинтонского колледжа (где некоторое время служил профессором его отец) и приходился внучатым племянником некоему Граббу, чья фамилия была вписана в верхние строчки Золотой книги калвинтонской аристократии и значилась на надгробиях в каждом селении на пятнадцать миль в округе. Соответственно, всем, что требовалось от молодого доктора, Кармайкл обладал в полной мере, и в первый же год он удостоился таких проявлений гостеприимства, как приглашения на чай и ужины.
Но все эти светские любезности и знаки внимания далеко не означали окончательного и глубинного одобрения Калвинтона – ему должны были предшествовать достаточные размышления и основательные резоны. Так или иначе, чтобы возвыситься до ведущего врача столь консервативного сообщества, Лерою Кармайклу чего-то недоставало. Калвинтон признал его умным молодым человеком, но не вполне серьезным и степенным. Он слишком легким шагом ходил по улицам, помахивая тростью, и весело приветствовал знакомых – как будто от души радовался тому, что живет на свете. А это чувство, если вдуматься, сродни суетности, и потому его следует осуждать как порочное и прятать от окружающих. Если ты столь откровенно радуешься жизни, то, стало быть, гордишься собой, преступно выбросив из мыслей первородный грех, тяготеющий даже над лучшими семействами. Манеры настоящего врача должны прежде всего выражать смирение и его же внушать.
Молодого доктора Кармайкла, говорил Калвинтон, испортила жизнь в Нью-Йорке. Он усвоил там веселость, легкомыслие, чуть ли не развязность. Вполне возможно, он обладает обширными медицинскими познаниями, хотя без преувеличения тут явно не обошлось; но ясно как день, что, не обуздав свой темперамент, он не обретет того доверия, каким пользовался в Калвинтоне почтенный доктор Гроб, чей лик походил на могильную плиту, а практика покоилась на двух столпах – каломели и покорности року.
Проработав пять лет, Кармайкл по-прежнему ощущал себя чужаком – даже в большей степени, чем сразу по приезде. Практика у него была достаточная, чтобы поддерживать в нем здоровье и бодрость духа. Но пациенты доктора жили на боковых улочках, в скромных домиках или же вовсе за городом. В большие дома с белыми колоннами его вызывали лишь в экстренных случаях. Избранный круг его не принимал.
Как долго еще продлятся труды и ожидания, оставалось только гадать. Кармайкл знал, что Калвинтон нетороплив, но все же бывают случаи, когда негласный и неосознанный приговор города созревает с удивительной скоростью и становится окончательным. Что, если его уже определили в ту группу, которая близка к верхушке, но в нее не входит? К жителям, но не настоящим горожанам, к вечным чужакам, которые никогда не станут вполне местными? Это было бы печально, он не хотел бы в таком положении встретить старость.
Но, может, невидимого барьера на его пути не существует. Может, единственное препятствие состоит в здешней медлительности. Настанет день, когда врата распахнутся. Когда его пригласят в мир за белыми колоннами, о котором он слышал от отца множество рассказов и легенд. И тогда он покажет, что умеет и чего стоит. Своим трудом завоюет доверие и уважение. Сможет жениться на девушке, которую любит, обеспечит себе надежное положение и укоренится в этом старинном городе, который даже этим осенним, навевающем печаль вечером приковывает его душу своими загадочными неодолимыми чарами.
Возвратившись от размышлений к Бальзаку, Кармайкл стал читать те удивительные страницы, где Бенаси рассказывает историю своего посвящения в медицину и капитан Женеста поручает его заботам маленького Адриена, и далее прекрасное письмо мальчика с описанием смерти и погребения сельского врача. Незамысловатый и трогательный, этот отрывок пришелся Кармайклу по сердцу.
