Нетерпеливо постучав в дверь, он произнес несколько слов по-французски. Послышался скрежет ключа в замке, и дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял поджарый коротышка в темно-серой одежде и держал в руке свечу, которая мигала на сквозняке. Макушка у него успела почти полностью оголиться; бритое желтоватое лицо ничего не говорило о возрасте, который мог находиться в пределах от двадцати до ста лет; блестящие непроницаемые глаза в красных щелках век походили на змеиные. Наблюдая, как он с поклоном ухмыляется, показывая желтые неровные зубы, Кармайкл подумал, что ни разу в жизни не видел лица столь порочного и явно выдававшего любителя наркотиков.
– Мой шофер Гаспар, – сказал барон, – и он же лакей, повар, горничная. Слуга на все руки, иначе фактотум, – так ведь это у вас называется? Но он не говорит по-английски, еще раз прошу меня простить.
Он сказал несколько слов слуге, тот пожимал плечами и слушал с той же почтительной улыбкой и взглядом через полуприкрытые веки. Кармайкл, пока снимал пальто, уловил только слово «мадам» и понял, что речь идет о его пациентке.
– Ну вот, – объяснил барон, – он говорит, теперь ей лучше; ну хоть не хуже, и то дело. Пойдемте сразу наверх.
В холле было пусто, если не считать стола с зажженной кухонной лампой и двух стульев, на которые были наброшены тяжелые автомобильные пальто, полости и вуали. Ковров на лестнице не было, под перилами лежал слой пыли. У двери задней комнаты на втором этаже барон помедлил и осторожно постучал. Отозвался тихий голос, барон вошел и жестом пригласил за собой доктора.
Проживи Кармайкл хоть целый век, он все равно не забыл бы свое первое впечатление от этой встречи. Комната была обставлена лишь частично, и тем не менее сразу бросалось в глаза, что она жилая, более того – как это ни странно, даже нарядная. Свечи на каминной полке и серебряный дорожный фонарь на туалетном столике струили мягкий свет на мелкие предметы роскоши, фотографии в ювелирных рамках, две-три книги в дорогих переплетах, а также золотые часы, которые показывали половину первого. В просторном камине полыхали дрова, перед ним был расстелен коврик. Сбоку стояла громадная, со столбиками, кровать красного дерева, и в ней полулежала, опираясь на подушки, женщина самой благородной внешности, какую Кармайклу доводилось видеть.
На ней было облегающее одеяние из мягкой черной ткани с бриллиантовой застежкой на груди, ноги прикрывала темно-красная накидка. Дама явно уже вступила в зрелый возраст: в густых каштановых волосах посверкивало серебро, на лоб спускалась снежно-белая прядь. Но лицо ее было из тех, что обретают с летами новую красоту; эти выразительные черты говорили о пылкости, отваге и чувствительности; серые глаза под темными ресницами были словами удивления, нежный рот – ясно слышимой песней. Поглядев на молодого доктора, она протянула ему руку.
– Рада вас видеть, – проговорила она низким чистым голосом, – очень рада! Вы сын Роджера Кармайкла? Очень-очень рада.
– Вы очень любезны, – ответил доктор, – я тоже рад быть вам полезным, хотя пока с вами не знаком.
Барон меж тем, склонившись над огнем, переворачивал на подставке дрова. Быстро вскинув голову, он сказал с сильным прононсом:
– Pardon! Madame la Baronne de Mortemer, j’ai l’honneur de vous presenter Monsieur le Docteur Carmichael[11].
Слово «доктор» было произнесено с особым нажимом. На лицо дамы набежала легкая тень. Она ответила спокойно:
– Да, знаю. Доктор пришел меня осмотреть, потому что я была больна. Скоро мы об этом поговорим. Но сначала я хочу объяснить, кто я такая… и назвать другое свое имя. Доктор Кармайкл, случалось ли вашему отцу упоминать при вас Джин Гордон?
– Да-да, – ответил он, чуть поразмыслив, – теперь ясно припоминаю. Это была юная девушка, которую он учил латыни, когда впервые прибыл сюда преподавать в колледже. Он был очень к ней привязан. У него в библиотеке хранилась одна из ее книг… этот томик до сих пор у меня… Гораций с несколькими стихотворными переводами, записанными на форзацах, а на титульном листе имя – Джин Гордон. Отец приписал ниже: «Лучшая из моих учеников, не завершившая курс». Он очень любил эту книгу, потому я ее сберег после его смерти.
В глазах дамы выступили слезы, но не скатились по щекам, а затрепетали в ее голосе.
– Эта Джин Гордон была я… пятнадцатилетняя девочка… и я не знала людей лучше вашего отца. Вы на него похожи, но он был красивей. Ах, нет, я была не лучшей ученицей, а самой своенравной и неблагодарной. Он не рассказывал вам о моем побеге… о несправедливых подозрениях, жертвой которых он стал… о его путешествии на Европейский континент?
– Никогда, – ответил Кармайкл. – Рассказывал только, как мне помнится, о вашей красоте и уме, о том, как славно вам всем жилось во времена расцвета этого старинного дома.
