Не знаю, каким образом – путем логических умозаключений или благодаря обмолвке Бренды, – но мы все знали, вернее, чувствовали, что ею овладело ужасное подозрение. Прошел слушок о некоем анонимном письме с чудовищными инсинуациями – якобы с него и начались все неприятности. Мне неизвестно, так ли это, только я знаю, что Бренда ни о чем другом не могла больше думать.
Если бы она принадлежала к тому типу женщин, у которых что на уме, то и на языке, возможно, кто-то из нас сумел бы уберечь ее от беды. Но она была другого склада. Я убежден, что она ни слова не сказала Энтони о леденящем ужасе недоверия, который отравлял ей жизнь. Ну а он наверняка догадывался о ее подозрениях, и между ними встала мрачная тень запретной темы.
Ко времени общего сбора на вилле Мэдлин отношения Армстронгов испортились настолько, что Бренда балансировала на грани нервного срыва. У Энтони нервы тоже были натянуты и в глазах застыл немой вопрос, почти столь же трагический, как и в ее глазах. Узнай мы, что Бренда ушла от него или решилась на какой-то еще более отчаянный шаг, никто бы из нас не удивился. И никто, никто не мог им помочь, даже я, вопреки наивным надеждам Мэдлин. Не мог же я ни с того ни с сего подойти к Бренде и сказать: «Послушай, хватит изводить себя, у Энтони и в мыслях не было травить Сюзетту». В конце концов, несмотря на все наши умозаключения, мы не знали доподлинно, в чем причина семейного разлада. Возможно, дело совсем в другом. И даже если она действительно подозревает его в ужасном злодеянии, какие у меня доказательства обратного? Какие доводы мне привести, чтобы избавить ее от навязчивой идеи?
Честно говоря, я не думал, что Армстронги приедут на Смоки, однако они приехали. Сперва на причале появился Энтони. Он протянул руку, чтобы помочь Бренде вылезти из моторной лодки, но она проигнорировала его жест, самостоятельно выскочила на причал и стремглав побежала через альпийский садик к остроконечным елям. Я видел, как кровь отхлынула от лица Энтони, и, признаться, мне тоже стало не по себе. Если все дошло до того, что она не выносит простого прикосновения, значит жди беды.
Смоки – зеленый остров на синем озере Мускока, а вилла Мэдлин называлась «Вигвам»… должно быть, потому, что менее всего походила на вигвам. Деньги Стенвика превратили дом и участок в прелестный уголок, но за все деньги Стенвика нельзя купить хорошей погоды. Затея Мэдлин обернулась полным провалом. Почти всю неделю лил дождь, и хотя мы героически старались не унывать, я не припомню, когда еще проводил время столь же безрадостно. Попугай ничуть не перевоспитался, несмотря на заверения Мэдлин. Мин Инграм притащила с собой крайне несимпатичного, надменного пса, которого все невзлюбили, потому что он ко всем относился с презрением. Сама Мин была верна себе: стоило кому-то настроиться на благодушный лад, как она тут же вставляла шпильку. Золотая молодежь, казалось, считала меня лично ответственным за непогоду. Словом, все были раздражены – кроме тети Альмы. Тетя Альма никогда не расстраивалась и в том находила законный повод для гордости.
В субботу погода совсем испортилась: дождь стоял стеной, а ветер, словно взбесившийся зверь, метался взад-вперед между черно-зелеными соснами и несчастным «Вигвамом». Вместе с потоками дождевой воды неслись сорванные с деревьев листья, озеро бурлило и пенилось. Славный денек увенчался промозглым, беспросветно дождливым вечером.
И все же атмосфера в доме впервые слегка разрядилась. Энтони куда-то уехал. Вскоре после завтрака ему доставили некую таинственную телеграмму; он тотчас сел в моторную лодку и уплыл на материк. Я вздохнул с облегчением – уже не было сил смотреть, как он терзается. Бренда с утра не выходила из комнаты под старым добрым предлогом головной боли. Не скажу, что нас это опечалило. Гнетущее напряжение между ней и Энтони давило на всех, как плита.
– Что-то –
