– Перепугалась, бедняжка? – ласково спросил он. – Прости, что я так задержался. Со мной ничего не стряслось. Просто долго ждал ответа на свою телеграмму в Лос-Анджелес. Утром я получил известие, что вчера в автокатастрофе погибла Кристина Лэтем, родственница и сиделка Сюзетты… славное, преданное создание. Я был очень привязан к ней. Мне жаль, милая, что нынче вечером тебе пришлось поволноваться.
Жгучий ветер несется с высот пустынных… не для веяния и не для очищения; и придет ко Мне оттуда ветер сильнее сего.
Найтингейл не любил говорить о себе. Его подвиги с бедуинами давно стали притчей во языцех, но похваляться ими для Найтингейла было так же невозможно, как заявить о своей единоличной победе в войне. Внешность у тридцатипятилетнего героя была отнюдь не героическая: щуплый, чернявый, страшно близорукий – за толстенными линзами очков цвет его глаз совершенно терялся. Этот изъян заставлял его слегка сутулиться и вытягивать шею. Попробуйте представить такого человека в бурнусе верхом на скакуне – во главе полчища диких обитателей пустыни. Престранное, должно быть, зрелище! Полагаю, именно странностью отчасти и объяснялся непререкаемый авторитет Найтингейла – его бойцы верили, что их предводителя коснулась длань Аллаха; отчасти же – редкой изобретательностью и беспримерной отвагой. После войны он вернулся к своим научным занятиям и преподаванию в Кембридже, объявив, что, слава богу, с этой главой жизни покончено.
Как я уже сказал, Найтингейл никогда сам не упоминал о событиях, прославивших его. Он целиком замкнулся на своих университетских делах, осознав, вероятно, что ради сохранения душевного равновесия необходимо задернуть занавес и навсегда оставить в прошлом те четыре года, когда нервы ежечасно были на взводе. Мы уважали его позицию и обходили молчанием Аравийский полуостров. Поведать нижеследующую историю его побудило одно наблюдение Хэннея. Рассказывая о своем котсуолдском доме, расположенном на старой римской дороге Фосси-уэй, Хэнней заметил, что его всегда поражал крах Римской Британии: каким образом столь развитая цивилизация исчезла с лица земли, практически не оставив следа в национальной истории, если не считать нескольких дорог, руин и географических названий. Пекуэтер не мог согласиться с подобной трактовкой (он как-никак историк!) и начал пространно объяснять, что саксонская культура насквозь пронизана римской традицией.
– Рим просто спит, – объявил он, – спит, но не умирает.
Найтингейл кивнул.
– Иногда еще грезит во сне – и что-то говорит. Однажды Рим до смерти напугал меня.
После долгих уговоров он поделился с нами своей историей. Не большой любитель устных рассказов, он изложил ее на бумаге и после зачитал нам.
В Шропшире есть одно место, куда меня теперь никакими силами не заманишь. Расположено оно в неглубокой лесистой долине между Ладлоу и холмами и называется Сент-Сант. Это просто деревня на речке Вон с большим усадебным домом и примыкающим к нему парком, милях в пяти от городка Факстер. В тамошних краях чудны́е названия… И если бы только названия!
В конце длинных каникул я ехал в автомобиле из Уэльса в Кембридж. Дело было перед войной, я только-только получил место в университете и планировал основательно заняться наукой. Стоял погожий осенний вечер – самое начало октября, на небо взошла полная луна, и я рассчитывал без остановок домчаться до Ладлоу, чтобы там поужинать и заночевать. На часах было около половины девятого. Дорога пустая, никаких помех, ехать одно удовольствие. Но тут что-то случилось с моими передними фарами, какая-то мелкая неисправность. Я остановился устранить ее – сразу за деревней, возле усадебных ворот.
К противоположной стороне дороги подъехал почтовый фургон, и двое мужчин – с виду домашние слуги – начали перегружать какие-то посылки на большую тачку. Напомню: светила луна, поэтому даже без тусклого фонаря на фургоне я видел бы, чем они занимаются. Мне захотелось немного размять ноги, и, закончив починку, я перешел через дорогу и приблизился к ним. Они не слышали меня, а возчик дремал на козлах.
