Тень на занавеске полностью

Мин Инграм – кто бы мог подумать! – своими глазами видела привидение и восприняла увиденное вполне серьезно.

– Ну-ну, покажите мне привидение – и я уверую! – провозгласил судья, саркастически фыркнув.

– Признайтесь, он чертовски умен! – прокаркал попугай.

В эту минуту Бренда неприметной тенью скользнула вниз по лестнице и села у стены позади всех; на ее мертвенно-белом лице пылали трагические глаза. У меня возникло такое чувство, будто посреди мирной, безмятежной сцены, заполненной благодушным и вполне заурядным обществом, которое настроилось на более-менее приятное времяпрепровождение, горит на костре и корчится в муках живое человеческое сердце.

С появлением Бренды все впали в какое-то странное, угнетенное состояние. Пес Мин Инграм ни с того ни с сего заскулил и распластался на коврике. Помнится, я подумал, что он наконец-то похож на обычную испуганную собаку, вот только… Чего он испугался? Кошка домоправительницы резко села, изогнула спину, ощетинилась, скатилась с покрытых оранжевым бархатом колен и, прижимаясь к полу, юркнула за дверь. Мне показалось, что остатки волос у меня на голове встали дыбом. Я поскорее повернулся лицом к худенькой темноволосой девушке, сидевшей справа от меня на дубовой скамье с высокой спинкой.

– Кристина, теперь ваша очередь рассказывать страшную историю. Прошу!

Кристина улыбнулась. Я заметил, что судья восхищенно пялится на ее затянутые в шифон лодыжки. Он был большой ценитель женских ножек. Меня же больше занимал вопрос, почему я не могу вспомнить фамилию Кристины и что толкнуло меня заговорить с ней, – я действовал словно по приказу. Странное ощущение!

– Все помнят, как тетя Элизабет свято верила в привидения? – начала Кристина. – И как негодовала, когда я смеялась над ее предрассудком? Что ж, теперь я… поумнела.

– Припоминаю, – точно в забытьи произнес сенатор.

– Кажется, состояние твоей тети Элизабет унаследовала первая миссис Армстронг? – спросила представительница золотой молодежи по прозвищу Пинцетка.

Сморозить такое в присутствии Бренды было верхом бесцеремонности. Никто, однако, и бровью не повел. У меня вновь возникло странное чувство, что кто-то должен был это сказать, а кроме Пинцетки, никто не посмел бы. И еще одно чувство посетило меня… Что с той минуты, как в холл вошла Бренда, нет больше неважных мелочей, всякая интонация имеет значение, всякое слово исполнено скрытого смысла. Неужели у меня тоже разыгрались нервы?

– Верно, – спокойно подтвердила Кристина.

– Ты считаешь, что Сюзетта Армстронг нарочно приняла смертельную дозу хлорала? – продолжала свой возмутительный допрос Пинцетка.

Я сидел слишком далеко и не мог придушить ее. Замирая от ужаса, я посмотрел на Бренду. Но та словно ничего не слышала. Она впилась взглядом в Кристину.

– Нет, – сказала Кристина. – (Откуда ей знать, промелькнуло у меня в голове, хотя в том, что она знает, никаких сомнений не было, настолько авторитетно звучал ее голос.) – Сюзетта не собиралась умирать. И все же была обречена, сама о том не подозревая. Через несколько месяцев неизлечимая болезнь свела бы ее в могилу. Никто не знал об этом, кроме меня и Энтони. К тому времени Сюзетта возненавидела его. Она хотела безотлагательно изменить завещание – оставить его ни с чем! Сказала мне, что завтра же примет меры. Я была в ярости. Энтони, положивший свою жизнь на помощь страждущим, всего лишится и должен будет опять начинать с нуля, потому что его практика пошла прахом из-за вечных прихотей той же Сюзетты! Я всегда, с нашей первой встречи, любила Энтони. Он этого не знал – зато Сюзетта знала, можете не сомневаться. Ей нравилось дразнить меня… Впрочем, не важно. Я понимала, что мне рассчитывать не на что. Но у меня появился шанс помочь ему, и я им воспользовалась. Это я дала Сюзетте смертельную дозу хлорала. Я так любила Энтони, что смогла преодолеть себя… как смогла и сейчас.

Кто-то вскрикнул. Может быть, Бренда, а может, и нет, до сих пор не знаю. Тетя Альма – та, что никогда не расстраивалась, – забилась в истерике. Кисуля, тряся жирными складками, судорожно цеплялась за своего мужа-сенатора; его глуповатое, добродушное лицо вмиг сделалось серым, абсолютно серым. Мин Инграм упала на колени. Судья пытался унять дрожь в руках, сцепив их в замок; губы его шевелились, и я разобрал слово «Бог». Что касается Пинцетки и ее друзей, то на моих глазах бесстрашная золотая молодежь превратилась в стайку дрожащих, испуганных детей.

Мне сделалось дурно – очень, очень дурно: на дубовой скамье никого не было и никто из нас не знал девушки, которую я назвал Кристиной.

Дверь отворилась, и в холл вошел насквозь промокший Энтони. Бренда кинулась мужу на шею и жадно прижалась к его мокрой груди.

– Энтони… Энтони!.. Прости меня… – сквозь слезы сказала она.

Измученное лицо Энтони сразу просветлело.