Меня провели в маленькую темную комнату с одним окном, за которым торчали ветки кустарника, и слуга вышел позвать хозяина. Я возблагодарил фортуну за то, что мне не предложили остановиться в Вонкасл-холле: по сравнению с этим склепом деревенский трактир был сущий рай. Пока я разглядывал гравюры на стене, кто-то окликнул меня по имени. Я тотчас обернулся – поздороваться с мистером Дюбеллеем.
И меня в третий раз за утро постигло изумление. Мысленно я уже нарисовал портрет пожилого ученого педанта – с моноклем на черном шнурке, с манерами знающего себе цену и несколько привередливого господина. Вместо этого я увидел сравнительно молодого человека лет тридцати пяти – сорока, очень плотного телосложения, в костюме из грубого твида, какие носят простые сельские жители. По части ухоженности он был под стать своим владениям – щеки заросли щетиной, воротник обтрепан, ногти давно не чищены. Труднее всего описать его лицо. Красное от румянца – но румянца нездорового; приветливое – но с какой-то потаенной тоской во взгляде.
Дюбеллей произнес пару светских фраз и сунул мне в руки небрежно перевязанный бечевкой бумажный пакет, лаконично пояснив:
– Ваш манускрипт.
Я был ошеломлен. Все, на что я рассчитывал, – это возможность поработать с кодексом в усадебной библиотеке (хотя после первых минут, проведенных в доме, подобная перспектива представлялась не слишком привлекательной). И вдруг, кто бы мог подумать: чудак-хозяин предлагает мне вынести из дому бесценную вещь!
Я сбивчиво поблагодарил его, прибавив, что с его стороны невероятно любезно доверить незнакомцу такое сокровище.
– С одним условием – не далее местного трактира, – предупредил он. – Я не хотел бы полагаться на почту. Но не вижу ничего страшного, если вы поработаете с рукописью в своем номере. Ученые должны доверять друг другу. – И он коротко рассмеялся странным каркающим смехом.
– Меня ваше предложение более чем устраивает, – сказал я. – Просто я думал, что вы потребуете не выносить раритет из дому.
– Да нет, отчего же, – искренне удивился он, – мне даже в голову не пришло бы… Как можно… Оскорбительно для нашего ученого брата… Так я на это смотрю.
Мы немного разговорились. Я узнал, что усадьба перешла к нему после смерти родственника, не имевшего прямых наследников, и что в Вонкасле он живет чуть более десяти лет. Прежде работал поверенным в Лондоне. Он задал мне пару вопросов про Кембридж. Ему, увы, не довелось окончить университет… Недостаток образования очень затрудняет его работу. А моя специальность греческий? Но я и в латыни как рыба в воде, он полагает. Поразительный народ эти римляне!.. Говорил он вполне раскованно, однако глаза его беспрерывно метались из стороны в сторону, и у меня возникло стойкое ощущение, что у сквайра на языке вертится что-то совсем иное, далеко выходящее за рамки светских банальностей, которыми мы с ним обменивались, что-то мучительно важное для него, только он не решается спросить об этом – то ли от неуверенности, то ли из страха. Недаром я постоянно ловил на себе его быстрый испытующий взгляд.
Затем я откланялся, не получив от хозяина приглашения отобедать с ним, что ничуть меня не огорчило, поскольку атмосфера этого дома была мне не по душе. Выйдя за дверь, я срезал путь по косматой лужайке и на верхней точке склона остановился посмотреть назад. Дом и вправду выглядел как огромная груда пристроек, и я только утвердился в своем мнении: главный корпус находится сзади. Быть может, подумал я, в Вонкасле есть свои сюрпризы, как в Альгамбре, где за фабричным с виду фасадом скрывается изумительной красоты дворец. Кроме того, я обнаружил, что лесистая ложбина обширнее, чем мне сперва показалось. Дом, при нынешней своей организации, смотрел строго на север, а за южным фасадом лежало открытое пространство – с озером, если моя догадка была верна. На далеком горизонте в декабрьской мгле проступали темные спины холмов.
