Как выяснилось, он увлекающаяся натура, страстный любитель антиков. Это единственное его хобби на протяжении всей жизни, и когда ему по наследству достался Вонкасл, у него появились средства и досуг, чтобы заняться любимым делом. Место, где стоит усадьба, было известно в Римской Британии под именем Vauni Castra[18], да и Факстер – не что иное, как то же название, искаженное за долгие века.
– Кто такой Ваун? – спросил я.
Он ухмыльнулся и многозначительно сказал:
– Сейчас, погодите!
Когда-то давно в этих краях, на высоком лесистом холме, стоял храм. Память о нем сохранилась в предании, которое здешние жители поколениями передавали из уст в уста. Место это считалось заколдованным. Дюбеллей организовал там раскопки и обнаружил… Тут мой сквайр вновь превратился в осмотрительного поверенного и на всякий случай разъяснил мне суть закона о кладах. Если найденные предметы не представляют особой материальной ценности – если это не золото или драгоценные камни, – то нашедший вправе оставить их себе. Сквайр именно так и поступил. Не стал публиковать результаты раскопок ни в каких ученых записках и сообщениях… Не хотел, чтобы ему докучали туристы. Но я – я совсем другое дело, я ученый!
Так что же он нашел? Ухватить нить его сбивчивого рассказа было непросто, но в общем я уяснил, что он обнаружил некие рельефы и ритуальные принадлежности для жертвоприношений. А еще, прибавил он вполголоса, и это главное, – алтарь, алтарь Вауна, божества, чье имя носит долина Вон. Стоило ему произнести заветное имя, как лицо его приняло новое выражение – не испуганное, а скорее таинственное и одухотворенное. Мне вспомнилось лицо уличного проповедника из Армии спасения.
Оказывается, Ваун – британский бог холмов, которого римляне недолго думая отождествили с Аполлоном. Из длинного путаного рассказа я вынес впечатление, что мистер Дюбеллей – отнюдь не ученый в строгом смысле слова. Некоторые его попытки раскрыть этимологию топонимов были просто абсурдны (например, Сент-Сант, по его мнению, происходит от Sancta Sanctorum[19]), а цитируя строку из Авсония, он дважды ошибся в латинском ударении. По всей видимости, он рассчитывал узнать от меня что-то новое про своего Вауна, но я объяснил, что занимаюсь греческим и совершенно не сведущ в культуре Римской Британии. Я порекомендовал ему несколько книг, попутно установив, что он даже не слышал о Хэверфилде.
Одно вскользь оброненное им слово «гипокауст» неожиданно дало мне ключ к разгадке. Вероятно, он отапливал свой храм, как и усадебный дом в целом, с помощью какой-то очень эффективной системы циркуляции горячего воздуха. Я плохо разбираюсь в физике, но в ту минуту меня осенило, что загадочный воздушный поток мог возникнуть вследствие контраста между искусственным подогревом портика и наружным холодом. Во всяком случае, такое объяснение меня вполне устраивало, и мое дневное приключение враз утратило мистический ореол. Я даже почувствовал расположение к чудаковатому сквайру и участливо выслушал его рассказ, однако о своем походе к его храму решил умолчать.
Дюбеллей чистосердечно раскрывал мне свои тайны:
– Не мог же я оставить алтарь на холме! Следовательно, нужно было найти ему достойное место, поэтому я превратил старый парадный фасад в подобие храма. Я консультировался с лучшими специалистами, но архитекторы – дремучий народ, и я много раз пожалел, что сам не большой ученый. Тем не менее получилось недурно, я доволен.
– Будем надеяться, Ваун тоже доволен, – пошутил я.
– Думаю, да, – совершенно серьезно ответил он и немедленно впал в задумчивость, глядя в пространство, словно бы сквозь меня.
– Ну хорошо, вы построили храм, а дальше? На что он вам?
Он промолчал, улыбаясь каким-то своим мыслям.
– Не знаю, помните ли вы один пассаж у Сидония Аполлинария, – сказал я, не услышав ответа. – Там приводится формула для переосвящения языческих алтарей в христианские. Для начала нужно принести в жертву белого петуха или что-нибудь еще, столь же пригодное, и с подобающим благорасположением известить Аполлона, что прежнее посвящение временно отменяется. Затем требуется произнести определенное христианское заклинание…
Дюбеллей так и подпрыгнул.
– Нет, только не это… Ни в коем случае!.. Нет, господи, нет!.. И помыслить нельзя!
Как будто я оскорбил его слух непростительным богохульством! После этой вспышки ему не удалось вернуть себе душевное равновесие, как он ни старался, будучи человеком воспитанным: вся его непринужденность, все дружелюбие исчезли безвозвратно. Еще с полчаса мы натянуто говорили о разных пустяках. Затем он встал, давая понять, что пора прощаться. Я вернул ему аккуратно запечатанный манускрипт и рассыпался в благодарностях, но он едва меня слушал. Сунув рукопись в карман, Дюбеллей все с тем же оскорбленно-отсутствующим выражением на лице вышел из трактира.
