Это открытие одновременно впечатляло и обескураживало. Что за безумная фантазия – украсить дом со стороны заброшенного парка столь грандиозным фасадом? Солнце уже садилось, и тень от лесистого холма погружала всю картину в полумрак, я даже не мог различить стену позади колоннады. Нужно было подобраться ближе, и я пошел вперед по замерзшему озеру.
И тут случилось нечто загадочное. Не то чтобы я устал идти – снежный наст под ногами был твердый и ровный, – но на меня вдруг навалилась неодолимая тяжесть. Пока я шел через озеро, морозный воздух отчего-то сделался теплым, даже душным. Я едва волочил ноги, казалось, башмаки мои весят тонны. Вокруг стояла мертвая морозная тишина, и впереди, где маячил большой усадебный дом, – никаких признаков жизни.
Наконец я добрел до противоположного берега и очутился на промерзшем мелководье с зарослями камыша и осоки. Трава была выше моего роста, и мне пришлось, задрав голову, смотреть сквозь ее заснеженное кружево. Дом стоял ярдах в ста впереди и примерно в восьмидесяти футах надо мной; и, поскольку я смотрел снизу вверх, стройные колонны казались еще стройнее и выше. Однако в сумерках я плохо различал детали, и единственное, что выхватил мой взгляд, – это потолок, украшенный то ли рельефом, то ли гризайлью с изображением каких-то фигур.
Затухающее солнце внезапно послало прощальный луч сквозь разрыв в цепи холмов, и на краткий миг весь портик вспыхнул золотом и багрянцем. Это было сродни волшебству. И не только это. В тот день воздух был совершенно неподвижен, без малейшего дуновения, – настолько неподвижен, что, когда я за полчаса до того зажег сигарету, пламя от спички, не дрогнув, поднялось вверх, как пламя свечи в наглухо закрытом помещении. И пока я стоял посреди озерной травы, ни один кристаллик инея не шелохнулся… Но в портике дул ветер!
Я видел, как он сметает снежную пыль с цоколей колонн и расчищает карнизы. Пол был уже дочиста выметен, и только отдельные снежинки, слетая с выступавших наружу краев, изредка ложились на него. Иными словами, внутри портика происходило бурное движение воздуха, тогда как всего в паре шагов от него морозный мир был тих и недвижим. И хотя ветер не достигал меня, я твердо знал, что он горячий – жаркий, как дыхание раскаленной печи.
В ту минуту все прочие мысли в моей голове вытеснил ужас, что тьма застигнет меня вблизи этого таинственного места. Я бросился бежать. Вновь через озеро, тяжело переставляя ноги, задыхаясь от смертельной духоты, не разбирая дороги, но интуитивно угадывая направление – назад, в сторону деревни. Я ни разу не остановился, пока не вырвался из лесной чащи на какой-то дикий луг над проезжей дорогой. Только тогда я в изнеможении сел на землю и наконец почувствовал благословенный декабрьский холод.
Мое приключение оставило в душе неприятный осадок. Во-первых, стыдно было, что я едва не выставил себя дураком, а во-вторых, мне не давала покоя неразрешимая загадка, и чем чаще я возвращался к обстоятельствам своей прогулки, тем меньше находил им объяснение. Одно лишь не вызывало сомнений: Вонкасл мне не по нраву и желательно как можно скорее уехать отсюда. Я уже выполнил львиную долю работы и в последующие два дня, запершись у себя в номере, благополучно завершил ее, то есть сверил все куски текста, которые успел охватить своим комментарием. Меньше всего мне хотелось снова идти в усадьбу, поэтому я написал Дюбеллею записку с изъявлениями моей бесконечной признательности, заодно сообщив ему, что верну манускрипт с сыном трактирщика, поскольку не решаюсь беспокоить его своим повторным визитом.
Ответ пришел мгновенно: мистер Дюбеллей надеется, что я не откажу ему в удовольствии отужинать со мной в трактире, прежде чем покину их края, и что свой манускрипт он заберет у меня лично.
Был последний вечер моего пребывания в Сент-Санте. Я заказал самый роскошный, по меркам этого заведения, ужин и бутыль кларета (приметив соответствующий бочонок в трактирном погребе). Дюбеллей явился ровно в восемь, как и обещал, – приехал на своем авто, чем немало удивил меня. Он привел себя в надлежащий вид, надел смокинг и стал выглядеть в точности как лондонский юрист в ресторане клуба «Джуниор Карлтон».
Настроение у сквайра было превосходное – и никакой настороженности во взгляде, словно он более не сомневался во мне, во всяком случае решил, что меня можно не опасаться. Мало того, ему явно не терпелось поговорить со мной. После моего недавнего приключения я скорее ожидал бы увидеть страх на его лице, сродни тому, что я наблюдал на лицах его слуг. Ничуть не бывало: вместо страха лишь возбуждение, крайнее возбуждение.
Он так увлекся разговором, что на еду не обращал внимания. Меж тем это чрезвычайное событие – ужин сквайра в деревенском трактире – произвело большой переполох, и нас обслуживала не девчонка-подавальщица, а сама хозяйка. Вероятно, ей хотелось поскорей покончить с переменами блюд и подать десерт, портвейн с печеньем, что она и сделала с поспешностью на грани приличия. И тогда Дюбеллей разоткровенничался.
