Я не понял, о чем он говорит, но не стал доискиваться и выразил желание осмотреть его коллекцию. Он вытаращил глаза.
– Я имею в виду ваши находки, – пояснил я, – алтарь Вауна…
Стоило мне произнести эти слова, как лицо его исказилось гримасой ужаса. Он поперхнулся, но быстро совладал с собой.
– Да-да, – сказал он торопливо, – вы его увидите… вы все увидите… но не сейчас… не сегодня, на ночь глядя. Завтра… при свете дня… Так лучше.
С этой минуты все пошло вкривь и вкось, как в дурном сне. Сквайр внезапно потерял способность поддерживать обычный светский разговор и даже на вопросы отвечал односложно, с видимым усилием. Я то и дело ловил на себе его потаенный испытующий взгляд, словно он никак не мог решить, насколько может довериться мне. Это ужасно действовало на нервы, а в довершение всего я страдал от невыносимой духоты. Окна смотрели на мощеный дворик, обрамленный кустами лавра, и я изнывал по глотку свежего воздуха – как, верно, не изнывал бы в пыльном и шумном Севендайлсе. И когда нам подали кофе, я не выдержал:
– Не покурить ли нам в храме? У озера должно быть прохладнее.
Можно было подумать, что я предложил злодейски убить его мать! Он потерял дар членораздельной речи.
– Нет… нет! – запинаясь, пробормотал он. – Боже мой, нет!
Лишь через полчаса Дюбеллей сумел взять себя в руки. Слуга зажег две масляные лампы, и мы остались в комнате-душегубке.
– При нашей последней встрече вы говорили что-то… – наконец отважился он после бесчисленных косых взглядов. – Что-то о ритуале переосвящения алтаря.
Я припомнил свои слова про рецепт Сидония Аполлинария.
– Вы не могли бы помочь мне найти этот пассаж? Здесь у меня хорошая библиотека классической литературы, ее собирал еще мой прапрадед. К сожалению, мое образование не позволяет мне воспользоваться ею как дóлжно.
Я встал и, порыскав по полкам, отыскал томик Сидония – издание Плантена 1609 года. Потом без труда нашел нужный кусок и вчерне перевел его для Дюбеллея. Он жадно ловил каждое слово и заставил меня повторить все дважды от начала до конца.
– Вот он говорит «петух»… Это что, принципиально?
– Не думаю, – ответил я. – Полагаю, любое традиционное жертвоприношение тоже сгодится.
– Очень хорошо, – просто сказал он, – а то я боюсь крови.
– Боже правый! – воскликнул я. – Опомнитесь! Неужели вы всерьез восприняли мою болтовню? Я же просто валял дурака. Да оставьте вы этот алтарь старику Вауну!
Он с недоумением воззрился на меня, прямо как разобиженный пес.
– Сидоний не шутил…
– Я вам не Сидоний! – грубо оборвал я его. – На дворе уже двадцатый век – не третий! И вообще, не пора ли нам спать?
Он ничего не возразил и сходил в холл за свечой для меня. Раздеваясь, я спрашивал себя, куда я попал, что за сумасшедший дом, право слово! Будь моя воля, немедленно ушел бы из этого бедлама в гостиницу. Но нельзя просить хозяина предоставить вам для работы ценный манускрипт и в то же время демонстративно пренебрегать его гостеприимством! Дюбеллей безумец, это ясно. Совсем потерял голову со своим несчастным хобби и сам стал его рабом. Господи! Только послушать, с каким пиететом он произносит драгоценное имя Вауна, разве что не молится на свое божество. Я бы не удивился, если бы он и впрямь бил поклоны кому-то или чему-то, что по своей полуобразованности возвел в культ.
Думаю, я уснул не больше чем на пару часов. Проснулся весь мокрый от пота – в комнате было жарко как в духовке, несмотря на раскрытое настежь окно. Я высунул голову наружу и убедился, что ночной воздух хотя и теплый, но вполне свежий. Жар шел откуда-то изнутри дома. Моя спальня располагалась на втором этаже вблизи входной двери, из окна открывался вид на заросшие лужайки. Ночь была очень темная и абсолютно безветренная, а между тем я отчетливо слышал шум ветра. Деревья стояли не шелохнувшись, словно мраморные изваяния, притом что где-то поблизости бушевал штормовой ветер! Как я сказал, ночь была темная, безлунная, но странное дело – сбоку от меня разливалось ровное яркое сияние: его отсветы освещали угол дома. Это означало, что свет исходил от храма. Неужели Дюбеллей и впрямь свихнулся? Не нашел лучшего часа устроить сатурналию!
Втянув голову в комнату, я понял: если в мои намерения входит хоть сколько-нибудь поспать, придется принять меры. Какой-то болван включил паровое отопление – чем еще объяснить, что комната раскалилась как печь? Я был вне себя. Не обнаружив звонка, я зажег свечу и отправился на поиски слуги.
