Когда отряд покидал лагерь, все – старики, женщины, дети и остававшиеся партизаны – вышли их провожать. Из низеньких, больше похожих на норы, чем на человеческое жилище, землянок выходили все новые и новые люди. Они словно тени, которые тянутся от деревьев при лунном свете, возникали то справа, то слева и молча смотрели вслед людям, уходящим в предрассветный июльский туман, висевший тонкой, рваной паутиной среди деревьев. На пару секунд то одна, то другая тень оживала, и тогда к кому-то из уходивших партизан подбегал или ребенок, или подходила женщина. Они обнимали отца, мужа или брата и шли с ним вот так, обнявшись, какое-то время. Но и такое прощание проходило в полной тишине и безмолвии. Это было понятно и объяснимо – партизанам без надобности шуметь не полагается.
Глеб, который за годы войны видел много разных прощаний, был тронут этими безмолвными, но, одновременно, такими щемящими и берущими за душу проявлениями чувств. У него сложилось впечатление, что люди, которые уже не один год жили в лесу целыми семьями, понимали, каким хрупким и тонким был их мирок, который они создали на этом небольшом пространстве леса. И молчали они потому, что боялись нарушить этот мир тишины и покоя, хотя и понимали, что и тишина, и покой в этих местах обманчивы и что в любой момент хрупкий покой может быть нарушен лаем немецких собак, криками, стрельбой из автоматов и взрывами гранат. А еще понимали, что фашисты, которые знали об их существовании, могли в любой момент послать для их уничтожения отряд карателей. Что сейчас оккупанты, как крысы, загнанные в угол, могут перестать бояться партизан и решатся напасть на лагерь, чтобы уничтожить угрозу у себя в тылу. И тогда не будет пощады никому – ни старикам, ни женщинам, ни детям.
Понимал это и Шубин. Он говорил об этом с Васильчуком буквально за час до ухода.
– Может, не стоит отправлять с нами так много твоих людей? – спрашивал он у командира партизан. – Вдруг пошлют немцы в этот квадрат карателей? А они могут. Ты ведь понимаешь, что могут. Особенно после того, как вы помогли навсегда остаться в этом лесу чуть ли не двум взводам из эсэсовской дивизии галичан. Если так случится, то у тебя каждый боец будет на счету. Вон сколько людей вам придется защищать.
Васильчук молчал. Он тоже понимал всю опасность сложившейся ситуации. Понимал, что за его отрядом запросто не сегодня, так завтра, начнется настоящая охота. Но и по-другому он поступить не мог – не мог не отправить с разведчиками меньшее количество бойцов. Для него безопасность отряда Шубина также много значила, как и безопасность его лагеря.
– Понимаешь, какое дело, капитан, – прервал он молчание. – Я ведь не просто так отправляю с тобой своих лучших бойцов. Я ведь с умыслом это делаю. У нас в отряде практически не осталось ни оружия, ни боеприпасов. Да я тебе об этом уже говорил, – покивал он. – Чем быстрее дойдешь ты со своими ребятами до наших, тем быстрее дойдут и мои бойцы. И тем быстрее они получат обещанное оружие и вернутся обратно. Тогда у нас будет чем защищать наших детей, отцов и жен. А так – толку-то от того, что будут у меня эти лишние пять или семь пар рук, если нечем будет эти руки вооружить. Так что лучше уж пускай они с вами идут, – сказал он и добавил с некоторой досадой: – Эх, если бы было можно, то я бы весь мирный народ с вами отправил в тыл! У меня тогда хотя бы руки не так связаны были.
Но отправлять целое, можно сказать, село с ребятишками и бабами в такое хотя и недалекое (длиною чуть более суток при благоприятных обстоятельствах), но весьма опасное путешествие было бы неразумным. Да и оставаться на одном месте, когда в любой момент на лагерь может произойти нападение, – было смертельным риском. Шубин понимал волнение Васильчука и в то же время вместе с ним надеялся, что посланные за оружием партизаны вернутся быстрее, чем каратели найдут место расположения лагеря.
В связи с этим Шубиным было решено идти как можно быстрее и в светлое, и в темное время суток и останавливаться только в крайнем случае, чтобы накормить лошадей и дать им отдых. Люди могли обойтись и без отдыха – тут выбирать не приходилось. Война – это дело человеческое, а не лошадиное. На подводах, кроме раненых и Леси, могли уместиться еще по три-четыре бойца. Поэтому уставшие во время многочасового перехода люди могли какое-то время ехать и на телегах.
