Пока не рассвело, все шли молча, засыпали на ходу и тут же просыпались, входили в ритм движения, вслушивались в тишину. Когда отошли от лагеря километров на десять, Глеб выслал вперед небольшой отряд из четырех самых опытных – Жулябы, Энтина, Воронина и Герася Швайко. Последний хотя и был молод, но места эти он знал лучше всех, и потому был у Васильчука одним из самых лучших разведчиков. Наблюдая за ним еще с самого начала, Глеб заметил, что Герась двигается так тихо, как может двигаться только хищник, который подкрадывается к жертве. Все его движения были плавны и в то же время отточены и продуманы. Он даже когда просто шел, то словно плыл над травами. Сколько Шубин ни прислушивался, он ни разу не услышал, чтобы под ногой у этого парня хрустнула сухая веточка.
– Вот кого надо нам к себе в разведку переманить, – к Шубину, который шел впереди всего отряда, подошел Котин и кивком головы указал на уходившего быстрым шагом в лес Швайко.
– Ты тоже заметил? Да, парень отлично движется. Но ты ведь понимаешь, что это не все, что должен уметь хороший разведчик. Понаблюдаем, посмотрим, что он еще умеет. Хотя Васильчук его хвалил. Говорил, что это лучший его разведчик. Думаю, Васильчук зря не скажет. – Глеб помолчал, а потом добавил: – Только он ведь не пойдет к нам в разведку, даже если позовем.
Котин оглянулся на тихо дребезжащие брички.
– Ты имеешь в виду, что не пойдет из-за Леси? – спросил он после некоторого молчания.
– Не только из-за этого, – ответил Глеб. – Швайко будет нужнее тут – в тылу, а не на передовой. Мы, то есть наши войска, пойдут дальше на запад, а партизаны останутся. Им еще долго придется воевать на своих землях. Вылавливать по лесам и хуторам разного рода недобитков. Это сейчас, когда наша армия наступает, они сидят тише воды и ниже травы. Зато потом, когда мы уйдем, они снова примутся за свое – начнут выползать из своего подполья и охотиться за теми, кто не согласен с ними и их идеологией.
Котин не ответил, видимо, задумался над словами Шубина, и дальше они шли молча.
Обратный путь пролегал вокруг того самого болота, к которому накануне прошедшего уже дня вывела разведчиков Ганна. Оно долго еще тянулось с правой стороны, то появляясь чуть ли не у самой тропы, то исчезая за густым кустарником. При свете солнца оно не выглядело уже так опасно и загадочно, как в прошлый раз. Пару раз Глеб замечал застывших в невысокой болотной траве охотящихся цапель. То и дело откуда-то из кустов выпархивали какие-то мелкие болотные птицы. То тут, то там изредка слышалось лениво-задумчивое кваканье какой-то очень уж музыкальной квакушки.
Слушая эти редкие звуки со стороны болота, Шубин невольно вспоминал произошедшие недавно события. Вспомнил Ганну, ее детей и подумал, что не надо бы ее брату сейчас забирать их у бабки. С ней им будет сейчас безопасней, чем в партизанском лагере, несмотря на то что бабка эта – лютая. Лютая-то она лютая, но детей убережет.
Мысли о Герасе невольно вернули его к красавице Лесе. Одновременно он почувствовал на себе чей-то взгляд и оглянулся. За ним шла Леся и смотрела на него своими колдовскими вишневыми глазами. Когда Шубин оглянулся, она быстро отвела взгляд, но улыбнулась, давая понять, что между ними образовалось нечто тайное, свое, до которого никому больше нет дела. Глеб замедлил шаг и, когда бричка, возле которой шла молодая женщина, поравнялась с ним, пошел рядом. Не потому, что ему хотелось что-то спросить у Леси или что-то сказать ей, а потому, что просто было приятно идти рядом с ней.
– Спасибо вам, товарищ капитан, – сказала вдруг она и снова с улыбкой посмотрела на Шубина.
– За что? – удивился Глеб.
– За то, что рассказали Герасю всю правду, – ответила Леся. – Я имею в виду, правду о смерти его сестры. Герась ее очень любил. И очень жалел, что она в свое время вышла замуж за Дмитра Оленича. Оленичи зажиточными были, а Швайко всегда считали нищебродами. Да и откуда бы у Герася с Ганной взяться богатству, если мать одна их растила, а потом и она умерла? Ганна младшему брату вместо матери осталась. Бабка Оленич забрала Ганну и Герася к себе. Они у нее вместо работников были. Потом Ганна с Дмитром стала жить, а Герась так в этой семейке и продолжал батрачить. Не мог он сестру одну оставить, Дмитро, как напьется, Ганну колотить начинал, а Герась за нее заступался. Тогда пьяный Дмитро его начинал бить, забывая о Ганне, – вздохнула Леся и замолчала.
– Понятно, – не нашелся что ответить Шубин.
– Поэтому Герась и хочет детей Ганны у бабки забрать, потому как знает, что значит жить сиротой, да еще и у чужих людей.
– Так бабка-то им не чужая, а родная получается, – заметил Глеб.
– Для Оленичей все чужие, кто не из их семейства, – усмехнулась Леся. – Ганна ведь неофициальной женой была. Свадьбу с ней старики Оленичи не позволили сыграть, так что дети Ганны для бабки и не родные внуки вовсе, а байстрюки.
– Может, все и так, но не время сейчас детей в отряд забирать, – сказал Глеб. – Мне кажется, что на хуторе им безопасней будет, чем в лесу.
