— Ты чего наделала, дуреха?! — ругалась она и плакала. — Это ж как так надо было! Тебя эти по башке огрели, да? Ты мне только скажи, девочка, я же их мигом выпорю. О Отец, о Огнима… Ну как так-то?
— Прасковья, ну не плачь. Это я так захотела, — пыталась утешить ее Ана, но подходить слишком близко не рисковала.
— Сама она!.. Вы поглядите на нее. Я теперь как соседям в глаза смотреть буду? Скажут еще, — громко всхлипнула женщина, — блохастая. Уйди с глаз моих.
Анастасия попятилась прочь из кухни, стараясь не делать резких движений. Друзья ошарашенно молчали.
— Куда пошла? — прикрикнула Прасковья. — Есть садись, дуреха. На вот. — Поставив тарелку с похлебкой на стол, снова громко всхлипнула. — Поешь хотя бы. А то такая худая, что теперь точно на каторжанку похожа. — Сама же удалилась в свою комнатушку.
На негнущихся ногах Ана шагала вперед, упорно стараясь не глядеть на друзей и делать вид, что совершенно не замечает их смятения.
— Почем косу продала? — Есений пришел в себя первым.
— Что? — достигнув успеха в деле «не слышу и не вижу», Ана опешила, когда к ней обратились.
— Да не знаю я! Кто ж мог подумать, что ты такое выкинешь? — Отчего-то друг улыбался, словно ему по-настоящему нравился новый образ княжны.
— С чего ты это? — подал голос Всемил, который только сейчас сумел совладать с чувствами.
— Захотелось, — пожала плечами Ана.
— Ну ничего… Не зубы, отрастут, — хмуро добавил он и уткнулся в свою тарелку.
— А мне нравится, — заявил Есений, и глаза Аны зажглись польщенным блеском.
Ее окутала поразительная легкость, как если бы она вдохнула свежего воздуха или ушам вернулся слух, а глазам — способность ясно видеть. Жуя мясо старой кобылы из несоленой и пресной похлебки, Анастасия могла с уверенностью сказать, что теперь чувствовала себя как никогда свободной.
— А куда ты волосы-то дела? — спросил Есений после затянувшегося молчания.
— В печь кинула.
— Ты так дни былые сжигаешь? — вмешался Всемил, и стрела правды угодила в самое сердце Аны.
— Вроде того, — потухшим голосом ответила она и опустила взгляд на тарелку.
Вернувшись в комнату, прежде принадлежавшую Есению, а ныне обжитую ею, княжна переоделась в одну из простых льняных рубах Прасковьи, висевших на Анастасии как половая тряпка на пугале и служивших ей ночными сорочками. Сев за маленький столик напротив медного, размером с ладонь, зеркала, Ана взглянула на свое отражение и тихо, но очень горько заплакала. Ей было жаль некогда прекрасную косу, да и боль, таившаяся глубоко внутри, наконец почувствовав свободу, вылилась слезами. В темноте ночи, разгоняемой светом почти догоревшей свечи, из зеркала на нее смотрела совершенно незнакомая девица. Пытаясь успокоить себя словами Всемила о том, что волосы отрастут, она вернулась мыслями в Дивельград. Осознание того, что она попусту тратит время и бессовестно пользуется добротой Прасковьи, вынудило ее заплакать пуще прежнего от чувства всепожирающей вины.
— Ана? — едва приоткрыв дверь, Есений заглянул в щелку. — Ты чего это? — Заметив, что княжна быстро вытирает лицо ладонью, не спрашивая разрешения вошел в комнату и присел на корточки у подножия новенького, сделанного специально для Аны стула.
— Ты почему врываешься? А вдруг я тут не одета? — вспылила Анастасия.
— Так это… я же проверил.
— Как бы ты такое проверил, охальник, — на глаз? Какой же ты… — Ей хотелось оскорбить его, но ни одно гадкое слово так и не нашлось, а потому Анастасия лишь обняла его за плечи и, спрятав лицо, снова зарыдала.
Растерянный Есений только поглаживал княжну по спине, нежно проводил рукой по коротким просохшим волосам, перебирая их пальцами.
— Ты это из-за косы, что ли? — шепотом спросил он.
— Да, — выдавила Ана, не желая раскрывать истинных причин своих слез.
— Да брось ты это. Отрастут, глазом моргнуть не успеешь. Я вон только подстригаться успеваю, как они снова вырастают. Замучился уже, — Есений болтал не умолкая, и это неплохо отвлекало Анастасию от грустных мыслей. — А у меня того… день рождения завтра, — смутившись, сообщил он.
— Да? А который завтра день?
— Двадцать пятый с начала месяца первого посева.
Воцарившееся молчание теплым бархатом накрыло друзей, и в головах их мелькали самые разные воспоминания.
— Пора спать, — тихо сообщила Ана, пересев со стульчика на кровать.
— Да… Это самое… Доброй ночи.
— Есений, — окликнула она, а стоило тому повернуться, раскрасневшись, замолчала.
— Да?
— Побудь со мной, пока я не усну.
Смущенный взгляд Есения подернулся поволокой, на губах заиграла искренняя улыбка, и он нерешительно опустился на самый край кровати, уставившись перед собой, в смущении боясь взглянуть на Анастасию. А та накрылась одеялом по самый подбородок и закуталась, как гусеница перед превращением в бабочку. Повернувшись на бок, «куколка» уткнулась лбом в бедро Есения. Услышав тихий вздох, Анастасия заметила красивое маленькое перышко в цвет ее волос, лежавшее на подушке. То было последним, что ей запомнилось, прежде чем княжна упала в объятия сна.
