— Я влюблен, — только и смог вымолвить бедняга.
Восторг от победы перекрыл душевную боль Анастасии, но ненадолго. Мысли о том, что сумей она овладеть навыками боя раньше, то и мама бы не погибла от рук дикарей, не позволяли ранам затянуться, и сердце болело не меньше прежнего. Ферас, оставшись совершенно один, ныне, наверное, сам стал царем. Анастасия не сомневалась, что он справился бы с этой задачей лучше любого из ее рода, но думы о Дивельграде все равно были тревожными.
Несмотря на снедавшую тоску и чувство долга, возвращаться ей по-прежнему не хотелось, но теперь по иным причинам. Взглянуть в глаза горожанам и признать, что дочь Аделаиды предала свою мать, для нее было сродни смерти. Притом ей точно было известно, что придворная жизнь вновь зажмет ее в тиски. Здесь ей дышалось легче, пусть и с грузом вины на душе.
— Я хочу пить, — заявила Ана в привычном для себя и повелительном для остальных тоне.
— Конечно, моя царица. Чего еще желаете? — с наигранной учтивостью ответил Есений, чем немедленно разгневал княжну.
— Как же вы мне надоели! — вспылила Анастасия. — Вам слова не скажи, вы сразу язвить!
Друзья залились беззлобным хохотом.
— Ну кто ж виноват-то, что ты даже дышишь по-господски…
Не удостоив парней ответом, Ана гордо задрала подбородок и ушла в дом. Чарующие запахи сытной трапезы сразу вскружили голову. Только сейчас она поняла, как проголодалась.
— О. Вернулися. Ну наконец-то! С вами ни хозяйства вести, ни помощи не дождаться. Только и делают, что своими махалками машутся, а дом на бабку оставили. Молодцы, что тут скажешь! — Уперев руки в боки, Прасковья показалась в дверях кухни. — И чегой встала? Иди мойся и кушать. Я тебя вонючкой за стол не пущу. И этим двоим передай. — Стряхнув с плеча полотенце, женщина вытерла руки и развернулась обратно к кухне. — В бане еще тепло, но водой придется холодной обмываться, — донеслось откуда-то, словно из печи. — А нечего было свиняться посреди недели. На вас дров не напасешься…
И пусть Ана уже привыкла к причудам Прасковьи, всякий раз, когда та отчитывала ее, она стояла как вкопанная, боясь пошевелиться. Всем своим видом она старалась показать, что внимает каждому ее слову, после тихо скрылась в комнатушке, прихватила банные принадлежности и чистые вещи, а потом так же тихо исчезла из дома.
Бережливо расходуя воду, Ана терла белую кожу овсяной мукой и смесью трав. Как же она скучала по своей омовальной с большой бадьей и горячей водой! Но принимала это лишение как искупление. Радостно, что мук
Волосы никак не хотели поддаваться. В последние дни они путались пуще обычного, стали сухими и совсем не расчесывались. Ана с завистью поглядывала на короткие кудри Есения, блестевшие в солнечных лучах, и мечтала о том же. Оставив тщетные попытки распутать колтун, она поспешила обтереться и снова нарядиться в одежды, снятые с плеча друга.
Когда Ана собирала грязное белье, желая выстирать тут же, чтобы еще больше не прогневать Прасковью, она ощутила странную тяжесть, не присущую тканям. С удивлением она обнаружила кинжал Фераса, который захватила еще утром и о котором напрочь забыла во время тренировок.
В груди неприятно сдавило. К горлу подкатил ком, а на глаза навернулись слезы. Всего на мгновение Ана дала волю чувствам: одинокая бусина скатилась по щеке, сверкнув в скудном свете уходящего солнца, проникающего сквозь маленькое оконце. Быстро сглотнув, она вытащила кинжал из ножен и взглянула в свои глаза, отразившиеся в идеально гладком лезвии.
Ярость все сделала прежде, чем Ана овладела собой. Рука сжала влажные волосы, кинжал скользнул, отрезая их. Лишь когда большая часть некогда прекрасной густой копны оказалась отделена, вернулось и осознание происходящего. Орудие перемен с глухим стуком приземлилось на деревянный пол. Ана провела ладонью по голове. Теперь жажда изменений, терзавшая душу, вышла наружу: нежные руки огрубели, а главное достоинство девицы было убито легким движением клинка.
Перед глазами пронеслись образы. Мама. Амелия. Ферас. Конь. Кинжал. Кровь.
Хотелось кричать, ведь внутри нее давно копилась боль, перенести которую не всякий сумеет. Вытерев лицо, она кинула отрезанные волосы в печь, пригладила то, что осталось на голове, вернула кинжал в ножны и лишь тогда заметила, что стены бани покрыли дивные лианы с белыми благоухающими цветами. Они искрились, лепестки сияли, притягивали взгляд, но одновременно и пугали. Ана заторопилась домой, убеждая себя в том, что это не бегство. Ведь вещи выстирать и позже успеется…
Едва она вошла в кухню, как у несчастного Есения отвисла челюсть, Всемил ошарашенно оглядывал предмет обожания с ног до головы и словно прикидывал, насколько он теперь хорош. И лишь Прасковья, мывшая посуду в тазу, увидев новое обличье, взвизгнула и выронила деревянную тарелку.
