Казалось, что уши заложило ватой, ведь и звуки праздника теперь слышались как из-под воды, а стук собственного сердца заглушал все остальное.
— Дикари, — возмутилась Назлы, словно забыв перейти обратно на язык кукфатиха.
— Дикари? Кто?
— Перстийцы. Нас зовете дикарями, а сами… утонули в распутстве. Разве может достойная женщина лежать с чужим мужчиной?
— Если вы достоинство определяете лишь этим, то очень вас жаль, — выпалила Аделаида, оскорбленная таким замечанием до глубины души. А все потому, что Назлы надавила на самый старый ее гнойник, вызвав боль и гадкие воспоминания.
— Разве я не права? Разве справедливо это, что вы думаете, будто мы вас догоняем, а сами давно потеряли свое? Танцы чужие танцуете, одежду чужую носите, дома чужими вещами украшаете. Что осталось в вас от вас же?
— Вера. Дух.
— Вера? К чему ведет вас эта вера? Кого она спасла? Кого защитила? — распалилась Назлы не на шутку.
— Никого. Но что плохого в том, что мы берем у других лучшее? Персть процветает, потому что мы не грыземся внутри, а смотрим шире. Ваши племена давно живут в мире?
Разозлившись, Назлы надула щеки и злобно уставилась перед собой. Но вернувшийся мальчишка ярким солнцем осветил лицо матери: на нем тут же заиграла улыбка.
— Зря ты это, — шепотом напомнила о себе Валия, все время сидевшая тихо, словно поджав хвост, пока Назлы беседовала с сыном — кажется, она назвала его Багиром. — Про Кайту особенно. Она донесет Великому, и то, что начнется, уже не остановить.
— Ада, — тихо позвала Назлы, стараясь усмирить свой гнев.
Она кивнула в сторону Багира, протягивавшего царевне летящую птичку, вырезанную из дерева.
— Он сам делал и надеется, что ты примешь подарок. Говорит, что она похожа на тебя и должна быть снежно-белая, — все же улыбнулась Назлы, чье сердце растопил поступок сына.
— Какая красота… — пробормотала Аделаида, явно не ожидавшая получить нечто подобное.
Она повертела в руках птичку и, присмотревшись, поняла, что это сова, притом не простая, а шестикрылая.
Проснулась Амелия только глубокой ночью, укрытая тремя одеялами, в шатре и была уверена, что снова видела тревожные сны, но никак не могла их припомнить. Голова раскалывалась от рыданий, глаза не желали открываться.
Невзирая на холод, Амелия выползла из своего кокона и осмотрелась: шатер освещала лишь пара масляных горелок. Убранство не отличалось роскошью: большая часть пространства оставалась свободной, по краям были расставлены сундуки, будто выдернутые из самых разных картин и не желавшие сочетаться друг с другом. На одном из них стояло зеркало в железной оправе. Амелия подошла к нему, взглянула на свое отражение и не узнала себя: красные опухшие глаза, уставший вид, сальные волосы. Выглядела она ужасно.
Перед глазами жутким пророчеством предстала ночь гадания и образ окровавленного безумного Александра. В день своей смерти он выглядел точно так же, как тогда в зеркале…
Прикрыв рот дрожащей рукой в попытке сдержать вырывающийся вопль, Амелия попятилась и снесла посуду, громоздившуюся на соседнем сундуке. Испугавшись шума, она не выдержала и вскрикнула. Тут же в палатку вбежал растрепанный Лепа — встревоженный, как никогда ранее.
— Что случилось?
Но Амелия молчала, так же прикрывая рот рукой, и снова затряслась от рыданий.
— Амелия, — вздохнул Лепа, подошел ближе и заключил ее в крепкие объятия.
Ощущение чужого тепла успокаивало. Спустя несколько мгновений Амелия вновь обмякла, и, хоть она с радостью бы выплакала из себя всю жизнь, слезы больше не шли. Лепа погладил ее по голове и отстранился, чтобы взглянуть на ее лицо.
— Идем.
Он осторожно повел ее к выходу. За пределами шатра открывался новый мир: темноволосые девы в пышных, надетых одна на другую юбках, словно пытавшиеся показать все свои наряды сразу, с накинутыми на плечи расписными платками радостно плясали у костра, кружась, вздымая руки к небу и изящно управляясь с лентами. Мужчины в широких штанах и в безрукавках, расписанных теми же узорами, сидели рядом и отбивали ритм ладонями. Пахло хвоей, дымом и лошадиным навозом.
Холодный ночной воздух прокрался под влажные от пота одежды Амелии, вынуждая ее поежиться.
— Это Блуждающие, — подсказал Лепа, предвосхищая вопрос, и, будто в подтверждение его слов, пара коней слева заржала и игриво топнула ногами. — Помолчите, — огрызнулся он, словно поняв, что те хотели сказать.
— Где мы?
— В Бескрайнем лесу. До Дивельграда двое суток пути. Выдвинемся рано утром, надо успеть до захода солнца добраться до ночлега.
— Александр говорил, что аджаха умеют перемещаться в пространстве, — заметила Амелия отстраненно.
— Сихот чует чары, придется идти пешком. Идем, нас кое-кто ждет.
Они обошли гурьбу местных, которым, на удивление Амелии, до нее не было никакого дела. Заметив ее, они даже не оторвались от своих занятий. В противоположной, самой отдаленной стороне сидела Фабиана, кутаясь в платок.
— Ну что? — спросил Лепа.
— Мы сказали, что видели, как вы пересекали реку. Ты был прав: она поверила.
