Повеса убивал Руггу со скучающим, почти утомленным лицом. Перехватил дубинку, приняв удар на плечо, завел запястье мальчишки за спину. Разрезал ему шею ниже уха краешком битой посуды. Ругга упал с выпученными глазами, обливаясь кровью, и зажимал порез, глотая ртом воздух, точно рыба на берегу. С пальцев повесы текла кровь, но будто бы это не имело значения. Искрица? Раж? Херово безумие!
– Стойте, – я перешел на вы. – Посто…
Ярко-зеленое, теперь все в бордово-коричневых брызгах, шелковое пятно сместилось к лежаку. На полу у голых ног повесы корчился Два Зуба. Враг плавно наклонился, поднял укатившуюся дубину. Взял ее с другого конца, где потолще, и, пошатываясь, встал ровнехонько над головой.
Нет, лучше уж видеть распоротых людей, чем стручок твоего убийцы за миг до смерти.
– Пожалуйста, – я поднял руку, не в силах подняться. – Не на…
Хрясь! Дубина вошла тонким концом в глазницу. Ноги задергались, стуча по полу. Два Зуба выгнулся и затих. Дубина, выпущенная из рук, отвернула его голову набок, с чавканьем высвободилась из черепа и упокоилась у подпаленной шкуры.
Огонь затих. Исчез. Так – остались небольшие всполохи у лежака. Как?..
– О-о… – завыл, поднимаясь по стенке, Медяк. И расплылся. От дыма слезились глаза.
Тень подступила к стене.
– Ум-моляю, н-не надо, я не х-хотел, – завизжал Медяк, отползая. – Я не буду, я уйду… я ухожу!
Тень двинулась следом. Склонилась, протянула к нему руку… обе руки.
– А-а-а-арлгх!
Ноги Медяка заплясали по половицам. Шлеп. Ч-ч-вк. Влажный, отвратительный звук. Что-то полилось, чавкнуло. Я вытер глаза, сипло вдохнул. Повеса поднялся, его руки повисли вдоль тела. Все в крови от запястий до кончиков пальцев. Из левой ладони торчал осколок. Он убивал их левой?.. Медяк, прислонившись затылком к стене, смотрел на меня черными провалами глазниц. Я медленно нашел опору в дрожащих ногах, задержал дыхание. Ширк! Ткань на портках зацепилась за доску.
Повеса повертел головой, словно по запаху чуял людей. Сделал два плавных, будто танцующих, шага к лежаку. Замер. Обернулся и посмотрел на меня с вековой усталостью, отступил назад, пошевелил рукой по столешнице у стены, нащупал второй подсвечник. И двинулся в мою сторону. Огни заколыхались, воск вылился на ковер, прочертив тонкую полосу.
В этот миг я понял, как убили Варда. Как покончили с Симоном.
– Пожалуйста! – вскрикнул я. – Милорд, послушайте! Мы пришли поболтать! За что… боги!
Он сделал еще шаг, я отступил. Поднял руки к потолку. Видел бы мой папаша, как они дрожали.
На подсвечнике, искаженная вдоль и поперек, виднелась моя побагровевшая рожа.
– Ах, поговорить, – повеса остановился. Потом вытер лицо ладонью, только размазав кровь еще больше.
На полу возле его ног захлебывался кровью Ругга.
– П-просто п-поболтать! – голос дал петуха.
Повеса пошатнулся, наступил ногой на бьющееся тело и плавно подошел к перевернутому столику. Из его ладони непрерывно сочилась кровь, на стопе набухали порезы от осколков. На белой коже темнели свежие синяки.
– Поболтать. Так вы бы сразу, – он запнулся, наклонился, поднял уцелевшую кружку, заглянул на дно, опрокинул ее – не сорвалось ни капли, – сразу бы так…
Плясали встревоженные тени. Снаружи началась суета, приметили дым. Каждый вдох давался все с большим трудом…
– С этого и стоило начинать, – я не понимал, шутит этот ублюдок или серьезен.
Я на дрожащих ногах поднялся, вытянул руки перед собой и попятился к двери.
– Поздновато для беседы, признаться, – повеса приложил руку ко лбу, зажмурил глаза. Его кожа в тот миг казалась белее, чем кости.
Я сделал еще три шага к выходу, стараясь не шуметь, не хватать ртом воздух.
– Уф, – он отнял руку от лица, уставился на ладонь. Добавил: – Ну и дрянь, признаться. Это была искрица? И чего в ней находят?
Я зашарил руками за спиной, вытянувшись, потея, как свинья. Засов на двери не сдвинулся с места.
«Ну же, ну!» – молился я всем известным богам. Сердце билось о ребра, точно просилось на волю. Воля – это все, о чем я сейчас мечтал. Быть подальше, где угодно…
Ругга всхрипнул. Кровь сгустком сорвалась с его губ, потекла по щеке.
– Поговорить, м-м… И о чем? – повеса потянулся к опрокинутому графину.
Засов поддался. Все это время я дергал его в другую сторону. Двери распахнулись, свежий воздух прочистил голову.
– О чем? – спросил повеса, когда я рывком помчался к двери напротив.
Выбил ее плечом. Взвизгнули девки и усатый гвардеец, прикрывшийся простыней.
– Занято, осел, – огрызнулась шлюха в чепце священника.
– Стра-ажа! – завопил гвардеец.
– Пожар! – крикнули в коридоре.
Я без извинений распахнул створки небольшого окна, перемазал окровавленными сапогами раму и вывалился на улицы Оксола. Побежал, задыхаясь, вытирая слезы на бегу. Куда угодно. Подальше. Как можно дальше! В яму со змеями, к черту в задницу, на дно канала. Хоть в саму преисподнюю.
– Я… – в горле запершило, – … даже не знаю, с чего начать.
