Столпившись в коридоре, где от силы могли уместиться два гвардейца в ширину, мы замешкались. Ругга дернул головой:
– От входа налево?
– Сказали, что по правую руку, – я почесал затылок.
– Птица вон, – Конюх ткнул пальцем в большую резную дверь.
Из-за двери тянуло ароматными смолами. Я встал перед входом, поднял ладони и напомнил всем еще раз:
– Потолковать, слыхали?
Трое кивнули: Ругга, Конюх и Медяк. Я почти с мольбой уставился на Два Зуба. В зале за дверью послышался мужской голос:
– В чем еще она солгала? Может, в том, что мы венчались? – одинокий смешок.
– Тук-тук, – отбили костяшки моих пальцев.
– И ведь клялся же, что все, все кончено, – снова тот голос за дверью.
– Я сейчас вернусь, – это уже говорила женщина, хоть ее и не спрашивали.
Тихие шажки, и запах смол стал сильнее.
Я невольно подумал, что в такой большой зал проще зайти с балкона по веревочной лестнице. Будто мы – труппа сраных циркачей, вороватые бродяги… Вот до чего доводит работенка Халима.
В проеме показалась тонкая ручка с чистой кожей и ровными ноготками. Кому, как не Эвелине, обслуживать всяких повес? Пальчики поманили к себе. Я честно извлек золотые монеты и ссыпал их в ладонь. Золото пропало, появилось личико.
– Весь ваш, мальчики, – смешливо сказала Эвелина и просочилась в узкую щелку между дверьми, точно вода.
Главное – не думать о щелках и всяком узком и мокром, когда видишь кого-то вроде Эвелины. Останешься с голой жопой. Или наедине с пятеркой незнакомцев, коли дело дойдет до курева.
– Потолковать, ребята, – снова шепнул я и запустил всех в зал.
Ну, без портков оставляют и аристократов, как видно. Тот развалился на бархатном лежаке, бесстыдно закинув одну ногу на другую, из одежды – одна зеленая накидка, судя по блеску, из гребаного шелка. Та своей задачи не выполнила, сбилась где-то под поясницей, скаталась на рукавах. Это повесу не колыхало. Судя по его застывшему взгляду, он забыл не только Эвелину, но и мать родную.
Ругга брезгливо отвернулся, остальные видели не только голых, но и выпотрошенных людей. После такого чей-то стручок или титька – даже не повод для смеха.
– Драс-сти, – издевательски протянул Два Зуба, подбираясь неторопливым шагом к лежаку.
На столике, возле плетенки для фруктов, тлела трубка. Искрица лучшего сорта, тут Эвелина дурить бы не стала. В зале коптили яркие, длинные свечи. Они будут гореть часами – времени у нас с лихвой.
– С тобой поздоровались, рыло, – начал грубить Медяк.
Рылом такой профиль я б не называл. Повеса-то не из местных. Болезненно-белая кожа, темные волосы, разрез глаз – диковинка для наших баб. Видать, и впрямь с Излома, не соврал язык.
Не ясно только, как повеса управился с тем, кто Симону голову отвернул и оставил еще дюжину переломанных тел у ночлежки Крига.
– Эй! – Конюх двинул ногой по столику. Громко, но без ущерба. Вот он весь Конюх – много шума да ничего.
Взгляд повесы не прояснился, но он хотя бы повернул голову к нам. Ругга хмурил брови и стоял за спинкой лежака, откуда, должно быть, не видно никаких стручков. Медяк выпятил свой таз так, чтобы это выглядело устрашающе: на поясе висели два ножа и толстая рукоять палицы. Два Зуба устрашал одним своим видом, заслоняя оба подсвечника и лампаду разом. Повеса еще не додумался, чем пахнет дело:
– Я не заказывал мужчин, – беззаботно дернул он плечами. Потом добавил: – А говорили, что тут только шлюхи…
Я с силой взялся за рукав, придерживая Два Зуба. Тот раздувал ноздри, вот-вот бросится.
– Это мы-то шлюхи? – оскорбился Ругга.
«Потолковать», – произнес я одними губами. Повеса покосился на угол с правой стороны от входа и весело заговорил:
– Ах да. Вы замечали ее? Старуху. Кажется, она всегда была где-то рядом, но я не… – он потер уголки глаз. – Она… поет? Может, и вы – как она?
Медяк обернулся, затем уставился на меня, потряс головой, всем взглядом будто спрашивая, какого хера происходит. А вот Конюх понимал, что к чему.
– Мы-то всамделишные, пьянь. Сейчас ты узнаешь…
Я остановил его, окликнув. Повеса потер глаза – от искрицы те часто слезились.
– Посадите его, – раздраженно сказал я.
Конюх встал слева от повесы и потянулся к плечу, но тот сел самостоятельно, хоть и видно, как у него кружилась голова.
– Нет, правда. Вы ее слышите?
Два Зуба шагнул ближе, вывернувшись из моей хватки, и гаркнул:
– Че за херню ты несешь!
– Он пьян, – напомнил я. – Чего еще делать пьяному?
Надо было попросить девицу подсыпать ему поменьше дряни.
– Это я-то пьян? – обиделся повеса и пошире расставил ноги, будто сидеть нагим – не самое что ни на есть удобство. – Вы меня точно с кем-то спутали. Обычно я никому на хер не сдался, что, впрочем, меня вполне устраивает…
Он задрал голову к потолку и покачал ею:
– Но я теперь муж важной особы, да? – он обвел нас плывущим взглядом. – Вы зря ищете графиню в борделе. Ее тут нет. Впрочем, если здесь есть даже вы, – он призадумался.
– Нам не нужна никакая графиня, – гаркнул Два Зуба. – Говори про Варда!
Повеса часто заморгал и поправил накидку за спиной.
– Он же мертв?
– Вот именно!
