– Ничем хорошим не кончилось, так ведь, ребята? – Когорта неуверенно промычала. – Но… ты меня все равно не послушаешь, верно?
Я обернулся. Во дворе собралось две дюжины рыл.
Оплеухи учат вернее всяких писарей. Я зазнался. Особенных здесь нет и не было. И Дупло потонул не от выпивки, и все узоры Веледаги перессорили его с целым миром, и я теперь с ним будто по одну сторону. Против всех. Совсем один, хоть начинали мы вместе.
От страха темнело в глазах, я развернулся к выходу. Передо мной возникло поганое тело. Я толкнул Гарум-бо в грудь.
– У меня нет времени на херню. С дороги.
Краем глаза я заметил, как Гарум-бо резко кивнул. Плюга вцепился мне в предплечье, дернул на себя, что-то буркнул. Я потянулся за ножом. Хрясь! Выпученные глаза Плюги – все, что осталось в памяти перед тем, как голову пронзила непереносимая, до того незнакомая боль. Я упал в странную тьму, в которой не было ничего. Даже меня.
Человек с даром видеть во тьме – и угодил в клетку. Я бы посмеялся вместе с вами, да только в истории этой мало смешного. В затылке кололо и давило, словно туда гвоздей насыпали, во рту осела соль с железом да осколки плохих зубов. Но все это было наименьшей из моих забот.
– О-ох… с-сучья лапа…
Я рывком поднялся с отсыревшей соломы, а когда ноги меня подвели, ухватился за стену. Отдышавшись, сплюнул костяные крошки. Потянулся к фляге, надеясь промочить горло. Не нашел. Напротив, любуясь моей суетой, сидел надзиратель, с которым еще несколько дней назад мы славно пили наливку. Джут, кажется. Пусть будет Джут, не судите строго. Он поднялся со стула, положил левую на брюхо и неторопливо зашагал вдоль прутьев.
– Вон оно как. Оклемался? Образумился?
Замок привесили такой, будто я стоил как три сраные диадемы. Я облизал пересохшие губы. Стоило бы попросить воды, но…
– Позови его, – прорычал я.
– Кого тебе позвать? – ухмыльнулся он. Без былого почтения, без страха.
Все делаются важнее, когда вас разделяют тяжелые прутья с замком.
– Веледагу, – почти выплюнул я. Было бы чем плеваться.
– Энто еще зачем?
Я прислонил лоб к прохладному железу. Перевел дух. Прутья клетки, в которой мы держали всякую шваль для выкупа, изгибались, точно водоросли в мутной воде.
– Чтобы сказать ему, что станется, коли меня не выпустят…
– О, этого ему лучше не слыхать, приятель. Я боюсь, коли он услыхает что-то эдакое во второй раз, слух его не подведет.
Я лишился свободы, объятий спасительной тени, благосклонности Веледаги, и вот-вот потеряю еще и матушку. Я стиснул зубы и резко вдохнул от боли, повертел шеей. Звенящую тишину заполнял бестолковый, несговорчивый Джут.
– Коли бы я там был и все такое говорил, со мною бы так нежничать не стали. Задолжал ты кой-какую благодарность нашему голове, а? Как сам думаешь?
Прислонившись лбом к пропуску в ледяных прутьях, я показывал гримасу, далекую от благодарности.
– Позови, пока не поздно.
– Ты провалялся часок, а может, и того больше. – Стоя на безопасном расстоянии, со скукой говорил он. – Не мне говорить, но ты же смекаешь, что уже опоздал?
Я потянулся за оружием. Ножа у меня теперь тоже не было.
Когда дела принимают скверный оборот – хватаешься за любые решения, лишь бы успеть. И выбираешь задницей. Дела мои в тот миг были дурнее некуда.
– Я смекаю, что если дважды свернуть по тракту правее, то упрешься в вывеску «Пожаты»…
– И что с того?
– Это небольшое село, двум дюжинам будет тесно. Потому там и нет законников. – Память неохотно выдавала подробности. – Промышляют в селе рыбной ловлей. Плетут корзины, весьма недурные, как я слыхал.
– Не пойму, чего ты мне…
– Есть там девчонка с веснушками. Озорная, вечно сбегает к пруду, матушке нет покоя. Живут на самом краю, у воды, но все ей мало…
До Джута доходило дольше, чем до дохлой козы.
– Говорят, их папаша в остроге смотрит за всякой швалью, за которую дают славный выкуп, коли знаешь, кого спрашивать. Миленькое дельце – такая работа…
Тут-то он побагровел и шагнул вперед:
– Ты…
– А ежели я сейчас не отправлюсь в другое село, к своей матушке, то загляну в «Пожаты», как Веледага остынет. А он остынет к утру, зуб готов дать. И никакие боги, верхние или нижние, не помогут девчушке и ее мамаше. Хоть они ни в чем и не повинны и совершенно не поймут, за что с ними это все приключилось. Но коли бы у них и была возможность узнать, клянусь своею матушкой, малышка бы спросила: «Папа, за что вы так с нами?»
Уголки глаз его налились красным. Попомните мои слова – парень позабыл, как дышать.
– Ты!.. – он обернулся к выходу и зашептал. – Да Веледага повесит меня над воротами, коли я ослушаюсь, прибьет, живьем приколотит…
Слава – то палка о двух концах. В тот день она сыграла мне на руку. Я усмехнулся, наклонился ближе, так, что почти ощущал его неспокойное дыхание на лице.
– Я ходил к смотрителям и их женам в спальни, когда меня не ждали. Я увел письмо герцога из Ургола и ушел из города-на-сваях – тот уж куда больше, чем наш острог. Я удрал из западни. – Паренек отшагнул, поджав нижнюю губу. – Меня зовут Кабир-гата. Коли я захожу, куда мне вздумается, то и выйду по своей воле, всекаешь?
