– Согласились? – уже спокойнее спросила она.
Я покачал головой:
– Солгать я тоже не мог.
– Что же, вы просто ушли, оставили кронпринца и управителя Восходов без ответа?!
Удивительно, как она понимала многие вещи без слов.
– Я сказал, что мне нужно посоветоваться с женой, ведь вы в положении, а война…
– О боже, – сказала Жанетта то, чего еще никогда не говорила при мне. И уперлась ладонями в стол. – Вы должны немедленно вернуться, такая возможность выпадает раз в жизни… Быть может, прямо сейчас они говорят с Коллом или, того хуже, с Итаном!
Я сложил руки на груди:
– Вернуться? Я надеялся, что меня оставят в покое…
– Муж графини с позором убегает от возможностей, – она всплеснула руками. – Для этого вы получили корону турнира?
Мы замерли, уставившись друг на друга.
– Честно говоря, я теперь вообще не понимаю, для чего ее получил.
Жанетта взвыла. Я испугался, что у нее потянуло живот, но она к нему даже не притронулась.
– Первый шаг! С таким трудом мы сделали первый шаг, чтобы тут же споткнуться на втором…
Празднества и Лэйн Тахари – несовместимые вещи. Мы не успели поужинать в честь моей победы – и вот все уже идет псу под хвост.
– О каких возможностях речь? – я пытался скрыть досаду. – Я бывал в чужих землях и чудом вернулся обратно: с седельными сумками, полными пустых обещаний!
Жанетта прошагала вдоль стола, чтобы приблизиться ко мне.
– Вы были новобранцем. Обозником на службе у недоумков! Очнитесь же, к вам обратился кронпринц Джерон! Теперь все иначе.
– А еще я управлял целой сотней без плаща, при помощи одного бастарда, – оборонялся я. – Довел осаду до конца, настоял на том, чтобы войско…
Жанетта смотрела на меня так, будто знала куда больше о войне, чем все солдаты мира.
– При вас не было верных людей, в ваших руках не было власти, а ваше слово не весило почти ничего, – она подняла ладонь, едва я собрался возразить, – поверьте мне, я была в походе со своим мужем.
От удивления я примолк.
– Теперь за вами все богатство и имя моего рода. Воснийского рода! Ни один засранец, – Жанетта редко выражалась, – ни один сотник и даже ставленник Восходов не посмеет вам перечить. Они будут ластиться, как голодные коты. Подбирать слова и лебезить перед вами…
– Этого я не просил.
Жанетта громко вздохнула:
– Вам будут подавать горячую пищу, омывать ваши ноги в кадке с подогретой водой. Возьмите с собой хоть десяток шлюх! – в сердцах сказала она.
– Мне нужны только вы.
Обычно жена принимала похвалу, чуть улыбаясь. Сейчас ее злило каждое слово. Она отдалилась – вновь обошла стол и положила ладонь на кресло.
– Вы способны пережить небольшие лишения ради нашей семьи? Меня? По моей особенной просьбе?
Я уклонился от этого выпада:
– Ради вас я готов на любые лишения… кроме военных походов. Как я уже говорил…
– Я прошу вас.
Сейчас ее голос был куда ближе к мольбе, чем к приказу. Меня гоняли под стенами замка, на передовой, под стрелами. Заставляли потрошить безусых мальчишек под неправильным флагом, наблюдать повешенья, грабеж, мыться в ледяной воде и стирать ноги в кровь. Важно ли, отправлюсь я туда по просьбе или жесткому приказу, из большой нужды? Никакой чертовой разницы. Я покачал головой.
– Исключено.
Она закрыла глаза и впилась пальцами в спинку кресла.
– Просите меня о чем угодно, кроме…
– Уходите прочь. – С закрытыми глазами она махнула на дверь. – Уходите, пока я не наговорила лишнего.
На осаде под стенами замка и то было понятнее, что делать.
– Я… кажется, я совершенно не понимаю, в чем…
– Прочь! – рявкнула она.
Я проглотил все слова, посмотрел на нее еще раз – Жанетта так и стояла с закрытыми глазами, – и вышел, стараясь не шуметь. Возможно, так было лучше для всех: лишние слова в тот вечер имелись у каждого.
Два дня Жанетта морила меня тишиной. В слишком большой постели вили гнезда холод и пустота. И, будто из мести, Деханд следовал по пятам, стоило мне покинуть спальню или нужник. Я выбирался на прогулку, чтобы подумать в тишине. Но его шаги, точно бестолковая музыка уличных бардов, отбивали ритм за спиной, куда бы я ни свернул. Не охрана – надсмотрщик. Я бы наведался к Руту, да приятель отбыл из города, не взяв с собой ни золотника в дорогу.
Все вели себя иначе, точно с ума посходили. В воздухе зрели перемены, и пусть я провалюсь под землю – но меня они не коснутся.
Два дня – достаточный срок, чтобы отпустить острую, преувеличенную обиду. Я нарвал ранних луговых цветов, точно влюбленный мальчишка, и понес их жене. Что еще мне было делать? Покупать на ее деньги шелковые платки? Мучить пением под ставнями?
– Ни слова, – сказал я Деханду, когда тот смерил взглядом растрепанный букет.
Деханд, по счастью, тоже предпочитал со мной не разговаривать. Мы отправились к дому, и я перебирал лучшие слова в голове.
«Дорогая Жанетта, будучи вашим покорным мужем…»
Нет, это ложь. Покорности во мне не прибавилась со дня первой встречи.
«Мне очень жаль, что…»
Тоже ложь. Могу ли я сожалеть о том, что не отправился на смерть, в грязь и холод? С каждым шагом я все больше гневался на себя. Стоило бы не извиняться, а спросить:
«Дорогая жена, какая муха вас укусила?»
