– Что бы вам ни говорили обо мне, я бы не верил ни единому слову, – начал я свое оправдание неведомо перед кем.
Молчание, гребаное молчание, скрип колес.
– У вашей матери тоже не было языка?
Меня даже не толкнули плечом. Карета подпрыгнула на выбоине, и я наклонился вперед, чуть не потеряв равновесие. В гулком шлеме моего соседа послышалась противная песня:
– Тым-тырым… мхум-хум…
Еще одна выбоина.
– Там-тарам-рам-рам…
– Дьявол… – выдохнул я и откинулся на спинку сиденья. – Не хотите отвечать, так хотя бы не пойте!
Похоже, по чьему-то приказу меня не могли побить. Что не мешало измываться надо мной иначе. Ублюдок пел до тех пор, пока карета не остановилась.
Я мечтал вырваться из экипажа всю дорогу. Но вот мы остановились, и дверца впустила солнечный свет. Как только мне указали ладонью на выход, я будто окаменел.
– Где мы?
Гвардеец, ближний к выходу, встал первым. Прогремел, с трудом протиснулся в небольшой проем, сделанный для аристократов в тряпье, а не для верзил в стали, и отошел, пропуская меня. В проеме нарисовались цветочные клумбы, серые статуи и тропы, выложенные цветным камнем.
Резиденция.
Я высунул голову наружу, не веря своим глазам. Высокие шпили грозились небу, голуби ютились на каменной резьбе…
– Прошу за мной, – пробубнили мне в спину.
Я ступил на ухоженную траву сада, не вытоптанную зеваками. Гостей в резиденции не жаловали. Задержаться тоже не дали – тут же меня толкнули в спину, на грани деликатности и наглого приказа.
Мы миновали парадный вход и долго шли вдоль стены, смотревшей на восточную часть Оксола. Среди ажурного орнамента на камне показалась небольшая дверь. Она раскрылась без скрипа, а слуга внутри не кланялся таким, как я.
Совсем недавно у здания видели десяток зодчих и каменщиков. Теперь они пропали, оставив после себя явно новую облицовку, полы и окна. Я невольно подумал, что пропаду точно так же и меня не хватятся.
– Похоже, встреча и впрямь важная, – заговорил я.
Голос отразился от широких стен, а затем сник под арками. Гвардеец слева прочистил горло.
– О, нет. Не надо петь, я уже молчу.
Целую вечность меня «сопровождали» по широким коридорам. Оленьи рога, канделябры, покрытые позолотой, медный блеск подносов и ручек на дверях – я будто попал в консулат до реформы. В животе неприятно заурчало, как было каждый раз, едва матушка наряжала меня к важным встречам.
В самом конце длинного, извилистого пути мы зашли в крайне людный тупик. Под скрещенными рогами и высокими арками стояли три охранника и один скрюченный человек – похоже, писец. Сам тупик венчала окованная железом дверь. В нее постучали тихо, заискивающе.
– Войдите, – откликнулись изнутри.
С отчаянным звуком керчетты вышли из ножен и остались у охраны.
– А что, если у меня спрятан нож?
Так я потерял пояс. Писец и три гвардейца сверлили нас таким взглядом, что я бы предпочел пение.
В кабинете не было ничего роскошного: дубовый стол с изгрызенной ножкой, алая скатерть, овечьи шкуры, тусклый свет причудливых лампад. На высоком кресле сидел молодой восниец с темными кудрями и жиденькой бородкой. И выжидательно на меня смотрел, почесывая нос кончиком пера.
Силой двух рук меня усадили на колени. Почтения во мне давно не осталось, и я склонил голову лишь из стремления выжить:
– Добрый… э-э… день?
Тишину нарушали только сопение гвардейцев и шелест бумаги, по которой гуляло перо. Затем, судя по звуку, перо отложили.
– Рад, что вы нашли время заглянуть, – без тени усмешки сказал человек в кресле. – Вы можете подняться.
Я осторожно поднял голову и без должного почтения всмотрелся в незнакомое лицо.
Без шрамов и следов солнца, с начисто выбритой верхней губой и аккуратной, но жиденькой бородкой – брили его явно чужими руками. А нелепо дорогая одежда плохо сходилась с клеймом тревоги на лице.
– Прошу извинить, но я совершенно не понимаю что…
Ладонь гвардейца снова легла на мое плечо, не успел я подняться:
– Его королевское Высочество! – гаркнули на меня из прорезей шлема.
Я осторожно покосился на лицо будущего короля. Некое сходство с профилем на монетах я признал.
– Ваше Высочество, – я снова склонил голову.
Должно быть, сидеть на плечах ей осталось недолго.
– Вы меня не признали? – весело спросил кронпринц, или тот, кто хотел им казаться. – Что же, как я могу вас винить? Не так уж и часто встретишь особу королевских кровей… – Я встретился с ним взглядом, так и не поняв, чего от меня ждут. Странно, что в кабинет меня не ввели связанным, раздетым до портков. – … особенно, в последние годы. Оставьте нас, – грустно улыбнувшись, попросил он.
Гвардейцы расшаркались, раскланялись и испарились, точно вода в полуденных лужах.
– Присаживайтесь, – он вежливо указал на кресло в ближнем углу. – Если вы гадаете, как ко мне обращаться…
– Ваше Высочество, кронпринц Джерон.
– Я смотрел ваш бой сегодня, – улыбнулся он, и я уселся в предложенное кресло, точно предстал перед судом.
На манеже я не вглядывался в гостей. Куда важнее не получить сталью по голове, уцелеть и не рухнуть в песок.
– Прошу извинить. У меня отвратная память на лица.
