– Послушай, я лежал с пробитой ногой в чертовой часовне и не знал, смогу ли вообще ходить и держать мечи после гребаной Ставницы. Ты напоила меня вином, забралась и…
– Ага. – Руш кивнула в сторону свертка. – Ему это растолкуй.
Я потер уголки глаз и выдохнул.
– Дьявол… Чего тебе от меня нужно? Я почти год как вернулся в город, ты могла прийти еще раньше, до венчания…
От этой перспективы у меня в животе все заледенело.
– До свадьбы с графиней? – Руш оскалилась. – Ты рехнулся? Да хуже тебя отца не сыскать по эту сторону моря!
Вот оно что. Я покачал головой и повернулся к выходу. Руш проворно оказалась у дверей – уже без свертка! – отпихнула мою ладонь от засова и встала в проходе, сложив руки на груди.
– Свалишь – и я пойду к твоей госпоже, так и знай.
Я посмотрел ей в глаза и сказал тихо, но отчетливо.
– Она ждет первого наследника. И если ты хочешь прожить долго и счастливо, – я ткнул пальцем в сверток, – еще и вместе с ним… не вздумай. Просто не вздумай. Пощады не будет.
Руш хохотнула. Я прервал ее.
– Ты не знаешь, с кем хочешь связаться. Я – знаю. Дай мне неделю, и я придумаю что-нибудь. Отправлю денег, ведь тебе этого надо, верно?
Руш с вызовом посмотрела на меня:
– Две сотни золотом. И три дня. Три дня от силы, и лучше бы тебе поторопиться…
– Идет, – я не дал ей времени набивать цену. – Только не вздумай идти к графине, слышишь? Дай мне слово.
Ребенок надрывался: казалось, он вот-вот захлебнется в соплях, и вопрос решится сам собою. Руш долго думала, прикидывая что-то в уме, а потом повернулась и выдернула засов:
– Все-то ему дай. Обойдешься. – Она вытолкала меня наружу на удивление крепкой рукой. – Три дня!
Я поставил ногу в проем и заглянул оторве в глаза.
– Ни слова графине. Если хочешь уцелеть, и чтобы все обошлось. Для твоего же блага. Ясно?
Она наступила на мою ногу пяткой. Никогда не понимала слов. Люди не меняются.
– Иди-иди, времечко твое утекает.
И не потеряла равновесие, когда я вытащил отдавленную стопу, развернулся и пошел прочь.
– О себе лучше пекись, дурень холеный. – Буркнула она, когда я спускался по лестнице. – О себе!
Деханд с тревогой постаивал у порога ночлежки: косился в густеющую тьму, в наглухо заколоченные ставни. Но прижимал букет. Поразительная картина.
– Спасибо, – буркнул я и освободил телохранителя жены от ее же цветов.
Он втянул воздух носом – должно быть, запахи комнаты все еще остались на мне. Явно подумывал что-то сказать, но удержался.
– И за это тоже спасибо.
Мы, не сговариваясь, торопливым шагом покинули квартал поденщиков. Деханд не задал ни одного вопроса по пути домой. Любой другой, окажись на его месте, не умолкал бы. Но в тот час мне казалось, что вернуть благосклонность Жанетты – вот и все мои сложности на ближайший день.
Букет желто-белых цветов, поувядший и затасканный за последний час, рассыпался бы в руках, не перехвати я его тонкой веревкой.
– Я сожалею, что мы повздорили.
Жанетта смотрела в мою сторону, но будто мимо. Я сделал шаг навстречу и поклонился. Между нами оставались сорванные цветы, кое-как скрепленные моими неумелыми руками.
– Признаться, я заскучал по вашему голосу, – если уж склонил голову, лучше не смотреть в глаза.
Она едва шевельнулась – я увидел, как тонкая тень потянулась к цветам. Ш-шух… Моим рукам стало легче. Украдкой я посмотрел на жену сверху вниз. Ее узловатые длинные пальцы обследовали грубую перевязь букета. А потом нащупали корону турнира, повисшую у трех узлов.
Едва заметная улыбка тронула ее губы. Жанетта тут же отвернулась и, скрывая хромоту, грациозно отправилась в свой кабинет.
– Подайте вазу!
Я был рад слышать ее голос. И подал бы сам, если бы знал, где слуги хранят всякую мелочь. Меня опередили.
– И… подготовьте обед, – Жанетта добавила что-то еще, но так тихо, что я не разобрал.
Через час меня позвали за стол вместе с графиней, чего не случалось два дня. Я устроился на привычном месте, чувствуя себя чужаком. И салфетка лежала не там, где положено, и тарелки стояли будто бы не для меня.
Подали утку на углях и плетенки с лесными орехами. Трапеза началась в молчании, и я без особой радости взялся за приборы. Хриплый голос Жанетты тоже показался непривычным, чужим.
– Я понимающий человек, – быстрый взгляд поверх кубка, – в отношении моего мужа.
Я расслабил спину и откинулся, наконец, на обеденный стул. Тягостное молчание прервалось: страшная власть цветов. Жанетта продолжила без намека на возражения:
– Бордель? Минутная слабость, которая не повторится. Отказ от турнира? Все мы поддаемся сомнениям. Сьюзан Коул, объявившаяся на пороге моего дома?
Оставьте женщину наедине с ее мыслями, и вы в ночь сделаетесь мерзавцем. Я покачал головой и вклинился.
– Я прогнал ее, как только увидел, но ее настойчивость…
Она подняла руку, и я замолчал.
– Теперь я слышу про какую-то… бродяжку, утверждающую, что та понесла от моего мужа еще год назад.
Ублюдок Деханд. Подержал букет, чтобы подставить меня часом позже. Нет, он точно на меня в обиде. Знать бы еще за что. Я встретился с Жанеттой взглядом.
– Я знал женщин до нашей встречи. Но женился лишь на одной.
Она скупо улыбнулась:
