– Видно, ты не в духе. Давай так, приятель. Давненько мы с тобой знакомы, – Рут обнял кружку двумя ладонями, – припоминаешь, что ты провернул в Криге, когда тебя прижали?
Я встретил его взгляд. Выдержал его и ответил:
– Прикупил коня, собрал вещи…
Рут ощерился:
– А потом я вломился после полуночи, когда пришли подпевалы Симона. И мы…
– Убрались из той дыры прочь, – кивнул я.
Приятель смотрел на меня, словно бы все уже сказано и все расставлено по местам. Осталось действовать.
«Выход есть всегда», – подсказывала его щербатая улыбка. Я и сам вдруг понял, что ухмыляюсь.
– Я за вечер соберу вещи.
– Никакого разговора и не было, – подмигнул приятель. – Говоришь, через два дня?
– Через два дня.
Я обвел взглядом убранство «Гуся»: высокий очаг с тремя котлами, небольшую печь по соседству, россыпь лавок и столов на любой кошелек. Точно развалы в Криге, где встречался пыл юга, заносчивость севера и воснийская алчность. Скоро прощаться.
Я спохватился:
– Чуть не забыл. Так о чем ты хотел потолковать?
– Да пустяк, – Рут отмахнулся. – Лучше давай за нашу дружбу, приятель!
И, наконец, поднял кружку. Я протаранил ее своей и залил дорогой рукав.
– За дружбу, – выпил я.
– Надеюсь, хоть она убережет тебя от этой глупости, – тише добавил он, сделав всего пару глотков. – Дружба, лучше каковой никто не видывал!
– За нее, родимую.
И мы заказали еще.
Экая невидаль, скажете вы: прошли годы, а старина Рут все еще жив! Вот он я, перед вами: сижу на кривом стуле в полутьме, дохлебываю, что осталось в кружке. В голове долгожданная пустота и никаких имен. В очаге пара начатых поленьев, но еще не время их разжигать – во дворе светло и зелено. Как уж вы поняли, в жизни моей стряслись кой-какие изменения. А именно…
– Снова пьешь? Я овдовею еще до того, как Бену стукнет шесть.
Меня толкнули бедром, отодвинув с прохода, и ножки стула жалобно скрипнули. В голосе Вельмиры уже не было той величавой злости. Только разочарование.
– Но-но, попрошу, – я потянулся следом и попытался ущипнуть ее за лодыжку. Проклятая юбка – не дотянуться! – Милая, я пил, когда мы мерзли под Урголом, и я еще знать не знал о своей прекраснейшей из жен!
– Ты говорил, у тебя одна жена, – Вельмира приподняла бровь и громко поставила корзину с бельем напротив.
От этого кружка моя приподнялась и чуть не съехала в сторону. Кажется, пару дней назад я обещал починить проклятые ножки у стола…
– Так и есть. Одна-единственная. И других не надо ни за какие деньги! Так вот, я пил, когда мы чуть не погибли на болотах, сцепившись с этим… как его… – я пощелкал пальцами, голова начала побаливать. – … Виртуозом… Тузом? Гузлом немытым, мир его праху! Я бы начал пить, выбравшись из утробы, да только матушке это совершенно не нравилось…
Огонек единственной свечи соревновался с дневным светом – тот пробрался под полог, отделявший коридор от комнаты. Жена посмурнела:
– Еще бы. Может, и стоит тебя отлучить от утробы, коли такое дело.
Я содрогнулся.
– И пил еще больше, когда не знал любви, – я потянулся к ней, но Вельмира смахнула грязь со стола, одновременно увернувшись. – И все же вот он я, – я широко расставил руки, – жив и здоров! И если уж что и погубит меня, то будет не пьянство.
Вельмира меня не слушала: явно искала обмылки, оставшиеся с весны. Я поискал их под столом и в тайнике, под доской пола. Не нашел.
– Кончилось, – в сердцах сказала Вель. – Ух, проклятущие поборы…
– Я пил и пью, попрошу заметить, чтобы всем было лучше!
Чтобы не выбираться по ночам в поисках золота. И не вести счеты, слушая топь. Чтобы схоронить сраные амбиции, подгонявшие меня на болотах. Чтобы больше никто не слыхал мое второе имечко – и не поминали его шепотом, в питейных, бледнея от страха.
Вельмира славилась редкой отвагой. Быть может, потому я и…
– Пьяным ты не берешься за молоток, потому что руки дрожат. А трезвым – потому что еще не выпил!
Я убрал прилипшие волосы со лба и предложил:
– В любой миг я решу эту беду, только скажи, и…
– Нет! – почти рявкнула она, схватила стул и уселась напротив, прислонив спинку к животу.
Когда-то я считал ее страшилищем. Медведем. Сейчас я не видел женщины прекраснее.
– Никаких делишек, пронырливый остолоп! Я не буду болтаться с тобой в петле!
Нравоучения. Коли спросите, из Вельмиры вышел бы отличный глашатай, бард или богослов. Если бы туда брали женщин, конечно. Я выслушал, какое влияние получает юный Бен. Как его сестрица будет бояться мужчин. И как наш дом сожгут соседи. И все это счастье непременно случится по моей вине, потому что…
– Ничего хорошего не выходит из зла, свинячьи твои мозги! Ничего и никогда!
– Хочешь сказать, я не способен на доброе дело?..
– Ты не способен на него даже ради себя! О, а уж себя-то ты больше всех любишь!
Возразить было нечего. Таков ваш Рут – дай-то боги оставаться ему и дальше никчемным. Не знающим никакой славы. Я выпил еще, подняв кружку за здоровье Вель, Бена и Анни. Сливянка, молодое вино и всякое варево – вот что бережет мою семью.
