Смотритель ударил сапогом по доскам пола, и его грязные люди обернулись. Мне страшно захотелось броситься к створкам ближайшего окна и выбить их, чтобы оказаться на улице.
– Слыхал я, что вы чаще не дело делаете, а про молитву талдычите, и про чистоту души. Так скажу я вам, отче, с этим у меня полный порядок. – Он оттопырил большой палец и ткнул им себя в грудак. – Три дня я не держал в руках кубка.
– Мученик, – добавил грязный человек за его спиной.
Белен покивал.
– Так что, отче, раскошеливайте ваши советы да приглядки. Время не ждет.
Я глубоко вдохнул и выдохнул. Посмотрел на створки еще разок.
– В обители Ее не почитают убийц и злые помыслы. Очиститесь, и тогда…
Смотритель шагнул вперед, и я почувствовал его запах. Не пил, это уж точно, но порой запах настойки куда лучше, чем подобный смрад изо рта.
– Я по-хорошему к вам, отче.
– Ай-яй, – подыграл грязный человек.
– Со всею душою. Вы что же думаете, одна богиня ваша – и навсегда, и не осталось в Горне никого прочего? – Он очень резко отряхнул ворот моей рубахи. – Вы здесь, покуда платите за часовню.
– Так точно, – выкрикнул тот негодяй.
– И, стало быть, кой-чего нам задолжали, коли хотите остаться вдолгую, да?
Я сглотнул. Почти проблеял:
– Что же, вы верите во всякого бога, который принесет пользу?..
Глаза смотрителя распахнулись в искреннем непонимании.
– Вам как обриться надо, вы в цирюльню к лучшему ходите?
– Но богиня – не цирюльник…
– Все боги услужливы, такова их природа, да? Боги не дураки, им полезными быть надо. Занимаются провидением, сподвигают, покровительствуют, отгоняют плохие сны, приводят здоровых шлюх и все такое прочее. Чем не услуга? – он помахал рукой, будто брезгливо стряхнул что-то с пальцев после моей одежды. – А коли не работает один божок, от рук отбился, так чего с ним цацкаться? Пусть о нем забывают. Должно быть, у вас там, в Квинте-то, одна цирюльня на все дома.
Я чуть не подавился. Закашлялся, постучал себя кулаком по груди.
– Ох-х…
– Один божок – это, вы не поймите превратно, отче!.. Как сказать. Ненадежная штучка, так?
Я часто заморгал и попытался подняться с места. Крепкая рука смотрителя усадила меня обратно.
– Вы с нами уж почти год, а все никак не поймете. Наш люд, люд свободный, очень избирателен. Нехватки в покровителях не испытывали ни в какой годок: хочешь – в одну когорту иди, хочешь – в племя у топей, хочешь – молись Грынну Беспалому, хошь – поклоняйся Варуме Трезубке, а коли приспичит – всем и сразу. Так, того и гляди, вернее ответят тебе милостью.
– Это же… святотатство? – неуверенно сказал я, поглядывая на широкий походный нож на чужом поясе. – Предательство? Измена?..
Белен улыбнулся и широким шагом стал наворачивать медленные, издевательские круги, точно задумал сплясать. Я почти взмолился, взывая к разуму:
– И вы просите милости у милосерднейшей из Матерей, у нее на глазах предлагая верность прочим?..
Грязные люди засмеялись. Смотритель выждал и заговорил.
– А вы пораскиньте мозгами, отче. Была у меня первая женка, всем люба. Два года мы вместе, а потом глянь – подхватил какую заразу, до конца оттепели врачеваться ходил, ну! Вы слушайте дальше. Вторая жена – никому не люба, вместе уж с ней кое-как, зато моя – думал! Всю плешь мне проела, раскабанела, отче, кровати поперек ломала. Сам я и убежал…
– Пресвятая Мать, – начал я, но смотритель поднял руку так резко, что я попятился.
– Первый сын мне по гроб жизни должон – и наследовать, и в хозяйстве держать, так помер! Эка невидаль! Вы дальше слушайте: дочура моя сосваталась кому-то в когорте, третий год уж не знаю, жива она или нет. Вот вам, отче, и вся верность, вся долговечность.
– Н-но…
– Так что вы уж подумайте, отче. Вы нас в обиде не оставляйте, и мы с вами сладим, да? Часовенка будет крепко стоять.
– Долго-долго, – добавил негодяй за его спиной.
– Вы уж поторопитесь с провидением вашим. Денек потерпит, а там уж…
Он по-хозяйски похлопал меня по плечу, и я стиснутым голосом сказал:
– Посмотрю, э-э… что возможно будет…
– Спасибо, святой отче! Я сразу Устью говорил, то бишь сотнику ихнему: хорошие у нас гости в Горне. Другие не задерживаются.
«Устью?»
Это слово и этот взгляд не могли предвещать ничего хорошего. Когда сапоги смотрителя перестали греметь по полу, я выдохнул и проглотил ком в горле. Покосился на лик Матери.
Угрозы, подкуп, шантаж, никакой верности. Выходит, и в светлую Мать горожане веруют, потому что выгода им нужна? А как поманят их чем, сразу обратно переметнутся, к греху и разгильдяйству?
Я положил руку на сердце. Шмыгнул носом.
– Я этого так не оставлю, – прошептал. И поклонился перед Матерью так низко, как позволяла больная спина. Потом еще подумал и опустился на колени. – Прости меня, милосердная Мать, что прошу так часто… да не за себя, а других ради…
Сквозняк от открытых дверей похолодил колени с поясницей.
– Ну что еще, во имя всего святого?! Неужто не видно, что закры… ах, это вы…
Ветер принес запах Смердяка. Он расшаркался, оставив грязь за порогом, и заскрипел:
– Видел я, хекх, смотрителю разонравилась наша часовня…
Я поднялся с карачек и схватился за сердце:
– В грядущем?!
