Смеетесь, я слышу. Или ухмылка у вас на половину лица, не так ли? Еще одна исповедь от пропойцы: пыль в глаза, глупая сказка, херовенькая ложь. Но скажу я вам, что и в петлю человек не полезет без причины. Да и как часто вы делаете что-то, не имея замысла, желания? Бьете ли девку по упругой заднице, проклинаете живого человека, крадете ли, ссыпаете крошки со стола на пол…
Причины. Большие и малые истории, тень за каждым поступком. Мерзавец ли вы или неплохой человек – у всего есть своя история. Моя ничем не лучше вашей. Должно быть, услышав ее, вы помажете лоб или ничего не всечете.
Хотите – верьте, а не хотите – так следуйте своей дорогой. По чести сказать, уж прошли те времена, когда я был юн и не умел лгать, а имя Кабир-гата не звучало в забегаловках полушепотом. Не оглядывался тот, кто произносил его вслух.
Причины… Все началось со сраных болот.
Вообразите, что жили мы с матушкой одни и горя не знали. В большом селе под Кригом, с широкими лугами и завидным стадом. А молока с трех коров хватало всем: как подступали холода, матушка добавляла его в муку и заворачивала творог. Запах свежего хлеба сводил с ума, и двух краюх хватало, чтобы носиться по пригоркам, пугать птиц и ловить стрекоз до самого вечера.
Последнее лето среди холмов осталось в моей памяти, точно глубокий шрам. Осколки детства.
Все переменилось, когда в село вошла когорта. Я тогда еще не знал, как назвать отряд смердящих ублюдков, увешанных плохим железом и мешками. Так моя матушка познакомила нас с отцом.
– Это Гилл Агванг. – Голос ее трепетал. – Твой отец.
А потом была дорога, скрипящая телега, огромная пегая кобыла и ползущие навстречу ели. Холмы сменились равниной, мы рассекли чащу по густо заросшей дороге, и зеленые луга сменились топями. Я искал взглядом хоть какую-то живность, хоть что-то знакомое, кроме кривых ветвей и грязи.
– Почему здесь нет полей?
Мама растерянно улыбнулась.
– Все будет хорошо, – зачем-то сказала она, и я понял сразу: врет.
О, если бы дело ограничилось полями! На болотах не выпасали скот, и по пути я не приметил ни одной косули или борова, что часто проглядывались с нашего холма за прилеском. А еще, сливаясь с туманом, над зеленой водой сновали полчища насекомых. Мошки, слепни, гнус? Я не хотел знать.
Тогда подумалось: должно быть, матушка очень сильно любит отца, раз приехала в этакую дыру. Да и прозвали дыру под стать.
– Добро пожаловать в Ийгало, – сказал Гилл Агванг на плохом воснийском.
Вместо просторного дома с гостиной нас ждала сырая хибара: стены-плетень, соломенная крыша, вместо привычной дранки. И старая надтреснутая печь. Дерево в доме потемнело.
Папаша сколотил две скамьи у пьяного стола, подмазал трещину в печи, ссыпал горсть серебра на полку, поцеловал матушку и был таков.
– Ты любишь отца? – спросил я у матушки.
– Конечно! – ее глаза просияли.
– А меня? – тише спросил я.
Мама удивленно посмотрела в мои глаза и уверенно кивнула. Подошла ближе, погладила по голове…
– Тогда вернемся назад? Я хочу домой.
Как уж вы догадались, меня матушка любила чуточку меньше. Сердце женщины – тайна. Мой отец не был исполином: он заходил в дом, не пригибая головы, косой шрам не красил его грубого лица, светлые волосы частенько липли к ушам, а о здоровье его зубов я и вовсе смолчу. Но когда он возвращался, все преображалось. Матушка улыбалась, из печи тянуло мясным пирогом, и на полках появлялись разные безделушки. Коли меня спросите, стоило бы сразу просечь, что все добро крадено. Яблоко от яблони…
Мы видели его раз в сезон, а то и реже. Обещаний он оставлял больше, чем добрых дел. А мама каждый раз улыбалась и тянулась к нему, прикасалась и хохотала, стоило грубой шутке отзвучать в стенах. Когда отец уходил, матушка часами стояла во дворе. А в его отсутствие подолгу смотрела в окно: в ту сторону, где петляла единственная дорога из села.
Все воспитание Гилла укладывалось ровно в три фразы: когда он здоровался, прощался и нес околесицу про мое будущее.
– Ты вырастешь сильным, – начинал он, подвыпив. Потом непременно бил меня по плечу и добавлял: – Моя кровь.
Папаша Коржа – моего нового знакомца на болотах – превращал деревья в мебель. Старейшина славно рубил дрова и умел читать. Наш сосед приносил куропаток из леса. Даже девицы что-то умели: плели неводы, штопали дыры в портках, одна дивно пела. И только мой папаша болтал без умолку, поработав на моих глазах всего дважды.
– И в чем же твоя сила?
Он поганенько ухмылялся и добавлял тихо-тихо:
– Все придет со временем. Всему нужно время…
Пустобрех, коли меня спросите.
Так мы и жили. Мама у окна, отец в отъезде, а я хлопотал по двору, отбивался от комаров и ждал лучшего дня в моей жизни. Дня, когда отец не вернется и мы с мамой поедем домой.
Третья осень началась без его визита. Не было мясного пирога, связки сушеных грибов, засоленных кореньев. Под потолком не кружили мухи – убрались в жилище получше. А может, они были куда счастливее меня: не видали зеленых лугов под Кригом, не резвились на холмах с высоким репьем и не пробовали парное молоко с жирной пеной.
