Собака вздохнула, подогнула лапы, улеглась в грязь. Равно что сырая тряпка, выброшенная за порог. Мне стало ее страшно жаль.
Я почувствовал родство с этой облезлой грязной дворнягой. Прикованный к болотам не по своей воле. Охранял матушку, которая ждала только одного человека – моего отца.
– Грязная она. Пыль собирает, – усмехнулся я. – Точно Метелка.
– Это что, кличка? Ты брось, ей никто не мил.
– Как думаешь, если ее покормить – мы подружимся?
Корж закатил глаза и отвернулся.
– Самим жрать нечего, – буркнул он.
Поутру я спросил матушку, можем ли мы завести пса. Она посмотрела на меня, ненадолго отвлекшись от окна, и потерянно сказала:
– Ну, разве что… если псы питаются корешками. Или землей.
И отвернулась к окну. Тогда она не знала, что видеться нам с отцом осталось от силы несколько раз.
Лето началось паршиво.
Мама Коржа странно побелела. Не то чтобы на болотах ходили загорелые, румяные люди – миленькое дельце! Но я навсегда запомнил ее болезненный, синюшно-серый цвет. Точно у водянистого цветка, который подтопило и он вот-вот завянет.
На всякий случай я встал подальше, за порог:
– Чего с ней?
– Скоро поправится, – утешался Корж.
Коли меня спросите, я уже тогда кой-чего соображал.
– К знахарю надо?
Приятель вышел, затворил дверь и покачал головой:
– Не выйдет.
Тогда он показался мне законченным дураком. Я развел руками и принялся его поучать:
– Я бы свою повел к знахарю.
– Не повел бы…
– Повел!
– …так как ты голодранец! – с торжеством сказал Корж.
Я обернулся к своему дому. Холод свел потроха: я представил свою матушку на том же ложе, с болезненным бело-синим лицом.
– Дорого это? – Корж кивнул, снова приуныв. – Сколько?
Он оттопырил пальцы на руках, принялся их загибать, загнул все десять, а потом отмахнулся.
– Сколько… сколько!.. Дорого – и все!
Мы помолчали. Глаза Коржа заслезились, и он повернулся ко мне спиной. Я обошел его, указал в сторону дома старейшины:
– Дороже, чем барахло, которое сторожит Метелка?
Белая сопля вытекла из носа Коржа, он втянул ее и просиял.
Кости куропатки страшно хрустели в собачьей пасти. В два укуса Метелка переламывала их, и я невольно восхищался грубой звериной силой. И думал, насколько человечья кость крепче…
А влажный нос Метелки был удивительно теплым. И очень смешной хвост в колтунах бил по будке: тук-стук.
– Мы же друзья? – заглядывал я в ее большие черные глаза.
И морда ее делалась совсем смешной – уши с интересом подскакивали ввысь, а хвост уже бился об землю.
– Друзья, – отвечал я за Метелку. И делал пару шагов к погребу.
На третий шаг шлепанье хвоста прекращалось. Его заменял еще негромкий, но пугающий рык. Булькающий, зарождающийся где-то там, где переваривались надломленные птичьи кости…
– Назад! – звал меня Корж, и я подчинялся. – Идут…
Я медленно отступал во двор, и собака успокаивалась. Мы пропускали селян, идущих то из дровяника, то от компостной кучи. Мельтешили, мешали, путались. Сейчас я уж думаю – хорошо быть ребенком: в первой половине случаев про тебя не подумают дурного, а во второй, если и подумают – непременно простят.
Мы крутились у дворняги уже много дней подряд. Крепко сбитый замысел – дождаться ночи и пройти мимо единственного сторожа. Только дело совсем не шло.
– Ну пусти нас, Метелка. Ну пожалуйста, – шептал я.
И не мог разозлиться – в восхищении и зависти перед ее верностью. Как бы мне хотелось, чтобы меня так ждали. Чтобы большая собака сидела у моего двора, охраняя мать. Не пуская отца…
Корж мрачнел с каждым днем.
– Неделя прошла, – бубнил он и в этот раз. – Без толку.
– Давай еще попробуем, – упрашивал я. – Она хвостом виляет! Скоро точно…
– Мамка моя богам душу отдаст! Вот что скоро!
Тут-то нас и заметили. Ставни распахнулись, и прислуга с половником высунула обрюзгшую морду с бородавками.
– Пошли вон, стервецы! Оставьте пса! Я знаю ваших мамашек!
На обратном пути Корж пнул четыре кочки, на последней схватился за отбитые пальцы, попрыгал и грязно ругался тоненьким голоском. Когда нога, наконец, прошла, он вытер слезы и заключил:
– Так дело не пойдет.
Маму Коржа не видели на сборе ветвей, она не таскала воду во дворе. Я не заходил за порог – боялся принести заразу. Тогда, коли меня спросите, в маленьком моем умишке еще не проскочила верная мысль: что все мы в Ийгало больны одной хворью. Имя ей – бедность. А причина – сраные болота и не менее сраный нахлебник Сульп.
Корж все время выходил с опухшими глазами. А я все время делал вид, что этого не замечал.
– Здоров, – буркнул он, шмыгнул носом.
Почему-то все сложнее было смотреть ему в глаза.
– Ага, – буркнул я. Хотел спросить про маму, хоть и ясное дело, что глаза у Коржа опухшие, а значит – и спрашивать нечего.
Он первым заговорил со мной:
– Ишачий зуб, гляди.
На ладони Коржа лежало… слипшееся нечто с бахромой.
– Фу! – я отмахнулся.
– Да не тот. Гриб это, у мха растет, как к большим пням идти…
Я подошел поближе, чтобы рассмотреть находку. Три небольших зубчика, похожие на чеснок в кружевах.
– И все? Зачем тебе?
Он закрыл пальцами ладонь, будто я думал украсть эту хрень.
