С полуночи я вертелся в постели. Только кровопьющие гады желали со мной дружить. Бывает ли что-то хуже?
Голод. Утро не спешило к нам – матушка тихо сопела возле жаровни, проклятые жабы мерно гудели в топях, а я ворочался, сражаясь с мошкарой, и мечтал об одном: кусочке подсоленного мяса. Сгодилась бы и сырая жаба.
На небе не проклюнулась даже предрассветная синева. Я встал так тихо, как мог, и забрался на единственный стол в доме. Поискал крошки ощупью, облизал пальцы. Сплюнул комья пыли. Милое дельце – еще с ужина я знал, что в доме ничего не осталось. Ягоды со сладким корнем ушли позавчера. Похлебку из двух крыльев мы умяли неделю назад. Крохотный пучок трав, что висел над окном, дался мне со второй попытки. Матушка не проснулась от шума, и больше хороших новостей не было: пряные листья только раззадорили аппетит.
Я выскочил в ночь, пережевывая пустой стебель, потерявший вкус. Проклинал все на свете: рев моего желудка мог заглушить любую жабу. В ту ночь, шлепая по островкам суши, я прекрасно знал, что хуже всего на свете.
Сраные болота.
Если бы не папаша, ноги бы моей тут не было. Мы бы с мамой и дальше пили деревенское молоко, делили на две части целую краюшку хлеба, хохотали по вечерам, сбивали палками груши с деревьев. Зимовали у каменной печи. Не знали горя.
– Будь ты проклят, – шипел я.
Жабы притихали и прятались в глубоких лужах, листьях, исчезали за кустарником. Я подобрал ком глины и швырнул его.
– Чтоб ты сдох!
В ту ночь я мечтал стать лучше. Чтобы мать выбрала нас. Чтобы мой отец никогда не вернулся и нам больше не понадобилось его ждать. Мечтал обо всем сразу.
А потом понял, что ноги сухие. Я ни разу не вступил в лужу в кромешной тьме на чертовых болотах.
Топи мерцали. Переливались яркими красками, лежали передо мной приветливые и понятные.
Кулики, прятавшиеся в высокой траве. Все ягоды, что созрели к полуночи. Шляпки грибов, чуть поднявшие торф к небу. Я видел их. Все корешки, которые не рисковали срезать неуклюжие взрослые, опасаясь провалиться в трясину. О, как пьянит такая сила! Я был выше взрослых, смекалистее стариков и ловчее всякого юнца. Селяне казались мне громоздкими, неповоротливыми, ленивыми. Сытыми, но слепыми.
Все переменилось в ту ночь.
Я жадными горстями собирал ягоды в рубаху. Вырывал корешки, и грязь заходила под ногти. Сминал грибы и отделял ножки, чтобы больше уместилось в самодельный узелок. А потом увидел силки наших охотников – в одном запуталась куропатка. Я не плакал, когда сломал ей шею: вкус мясной похлебки успевал забыться – так редко матушка накрывала стол. Холод обжигал мою кожу, но я дал волю жадности. Тогда я еще не знал, что этот дар я унесу с собой и не потеряю на рассвете. Что дар останется со мной навсегда, его не обронишь, не продашь, не проешь и не вернешь обратно, даже если очень захочется.
Опомнился я, когда яркий синий свет помазал нижние ветви деревьев, обвел сучья и корни, легкий пушок рогоза. Я помчался домой.
Я ложился рано, чтобы проснуться к полуночи. Научился ходить длинной дорогой от кровати до корзины, а от корзины – до порога. Выпросил котомку у Коржа, прятал ее за дровами на день. Выучил все половицы, которые скрипели. Находил дорогу домой задолго до того, как первый петух будил округу.
Велика хитрость – подложи ягоды с кореньями в самый низ, а кулика припрячь до вечера! Вы скажете, что матушка моя слепа и глуха, коли ничего не замечала. И я отвечу, что жила моя хитрость недолго.
Одним утром я бесшумно прикрыл за собой дверь, медленно вытер сапоги о соломенную плетенку. Тогда я не был столь ловок в этом дельце, сами понимаете – короткие ручонки, слабые ноги, много шума и суеты. Именно потому, когда я опустил котомку с дарами болот, матушка уже проснулась. Она стояла, точно призрак: освещенная предрассветным заревом, вся – цвета бледной поганки. И смотрела на меня еще сонными, но уже определенно сердитыми глазами.
Совершенно немой, я не шелохнулся, когда она склонилась, откинула верх котомки и полуслепо перебрала содержимое.
– Откуда это у тебя? – ее голос еще сипел после сна.
– С болота, – честно ответил я.
Матушка с неверием посмотрела в мои глаза. Потом – обернулась к ставням. Рассвет только-только помазал небо. Вдали закричал петух.
– Не крадено? – прищурилась она и еще раз посмотрела на еду.
Как сейчас помню: только юный остолоп вроде меня стал бы воровать ягоды с кореньями, когда мог прикарманить кое-что еще.
– Сам собрал! – я показал ей руки с грязными пальцами.
Матушка открыла дверь, добавила больше света. Никогда мои руки не получали столько внимания. Под ногтями собралась грязь, и прожилки на коже оттенялись болотными цветами: соком зелени, рыжиной глины, пыльцой споровика.
– Ночью гулять опасно, – непонимание и испуг шли ей куда больше, чем гнев, коли спросите.
Но я тогда был не умнее кулика и сказал:
– Но ведь ночью не гуляет ничего, что не гуляло бы и днем!
Матушка по привычке стала меня наставлять:
– Верно. Только оно тебя видит, а ты его – нет. А потом осеклась. Понимание медленно убрало краски с ее лица.
