Я не помню приговора. Помню только, как болели зубы – так сильно я сжал челюсти, пока ждал, ждал, что и мое имя прозвучит на подворье. Если не из уст законника, так выплеснется из пасти Коржа, этого остолопа, который подвел нас. Которого стоило бы отравить вместо Метелки.
Без сапог, новой накидки и чистенькой куртки Корж ничем не отличался от бедняков Ийгало.
Матушка какое-то время высматривала отца, привставала на цыпочки, и я понял, как сильно она свихнулась, как сильно она полагается на меня и что я все это время не имел права на ошибку.
Корж торговался. Он не видел нас в толпе. Все его внимание обратилось к законнику и палачам. Я стоял за рядом селян и надеялся, что отхватят его голову. До того, как прозвучит: «Рут! Все это время со мною был Рут!»
Но Корж вымаливал пощаду, не вспоминая обо мне. Его рука, прихваченная охранником, раскачивала колоду. Селяне плевались, поливали бранью, а Сульп даже умудрился пнуть Коржа под ребра. Настоящее безумие, коли спросите – ждать пощады в этом деле. Тогда я просек, что от друзей одни беды, а ежели ты провалишь дело, первыми, кто тебя прирежет, будут братья по ремеслу.
– Как хорошо, что ты отправился на заработки в город, – матушка будто очнулась от наваждения.
Лезвие топора блеснуло на тусклом солнце Ийгало. Хрясь! В ушах зазвенело – так громко завыл Корж, и тут же ему вторила толпа. Матушка отвернулась, ткнувшись лбом в мое плечо. Хрясь!
– Тупое лезвие, – перекричал Коржа мой сосед.
– Кто так точит?
– Поделом!
Еще два удара. Щепки, брызги, осколки костей. Пульсирующие вены с жилами, потемневшие кольца на колоде. И лица людей – волчий оскал. Вокруг колоды – алчная пасть, где каждый встал острым зубом.
Корж выл, упав лицом на колоду, прижимал культю к брюху, и одежда его багровела. Что-то приказывал законник. Вместо топора появился раскаленный прут.
– Н-гет, нет, н-хет, – захлебывался Корж, и его разгибали в четыре руки.
Он лежал в промокших портках, загребал глину босыми ногами, и выл с каждым выдохом, хватая воздух ртом. Зашипели кожа и мясо, соединившись с оранжевым краем прута. На его месте мог быть и я.
Небо потемнело, холод поселился в моих локтях, коленях, а в животе…
– Мне дурно, – сказала матушка.
О, как был я благодарен ей в тот миг.
– Пойдем домой, – тихо сказал я.
Мы уходили, и я услышал, как кричит человек, подавившийся слюной.
Всю ночь я не мог уснуть. Поднимался при каждом шорохе и был готов бежать прочь, по трясине, в самые топи. Потом вспоминал, что матушка останется, будет ждать отца. А дождется законников с колодой. И так я ложился снова, размышляя, как буду ухаживать за ней с одной рукой.
На утро, усталым и злым, я отправился к Коржу. Тот ждал меня. Сам – бледнее луны, грязнее, чем в детстве, когда мы скакали по лужам.
У Коржа не было никого, кто помог бы ему постираться.
– Я говорил, – начал я тихо.
– Братец, – плаксиво сказал Корж, медленно поднявшись. Похоже, он тоже не спал. – Ты…
Я поморщился, учуяв запах мочи, пота и стылой крови.
– …ты сдал меня, сукин сын! – вдруг всхлипнул Корж.
С полминуты мы таращились друг на друга в изумлении.
– Мне были нужны твои руки в деле, а не на сраной колоде, – я ударил ладонью по тарелке, что кормила мух, оставшись на краю стола. Она упала, закатилась под старую скамью – всю новую мебель вынесли в уплату долга.
Корж тут же переменился. Я подумал, что меня тошнит не только от запаха.
– Верю! Верю, братец! Мы же с тобой… я тебя и не сдал! Слышишь! Не сдал…
Он бормотал и корчился: не то притворяясь, не то чувствуя боль.
– Братец мой!
Я смотрел в сторону. Туда, где валялись разбитые горшки и не было никакой культи и этой жалкой грязной рожи.
– Выручай! Выручай, братец! Без тебя помру, ясно как день! – почти визжал он, и я боялся, что нас услышат. – Ежели бы с тобой такая беда, я бы взялся, я бы ни за что тебя не оставил…
Еще не зачав дитя, я стал отцом своей матери. А теперь в семью напрашивался последний дурак, новый нахлебник, которому еще вчера я желал смерти…
– Я говорил! – напомнил я, изо всех сил стараясь не разбить ему лицо. – Я предупреждал тебя, баранья башка. Талдычил, и ничего не вложилось в эту пустую голову. Теперь мне твою дурь расхлебывать? Хорошенько устроился!
– Мы же братья с тобой! Братья…
Корж выл и извивался. То храбро грозился, то безутешно рыдал, не в силах определиться с чем-то одним. Грязная культя на месте его некогда ловкой руки вызывала у меня тошноту. Я посмотрел на черепки в углу.
– Никто не любит воров, – гнусавил Корж, – тебе конец, конец, братец! – и голос его снова делался жалобно-визгливым. – Коли не выручишь…
То был первый раз, когда я сильно захотел убить человека.
– Кончай ныть.
– Сдам тебя! Подумай о матушке, коли обо мне не желаешь, подумай как следует, братец…
Я вздохнул. Сжал и разжал кулаки. И кому из нас не свезло больше? Калеке, что получил по заслугам, или же мне, за то как славно я управлялся с делами и потому теперь должен кормить три рта?
– Матушку твою жалко, жалко! Я без матери таким стал… – Нет, он и правда плакал, как обманутая девка. – Нет без матушек жизни! Коли меня не жалеешь, пожалей свою…
