– Нашли воров. – Я помедлил, вспоминая молодые чумазые лица. Точно такие же встречались нам на дорогах под Волоком. Дубы и петли, ничего не меняется. – Выгнали с семьями…
Она закатила глаза и оттолкнула меня.
– Я знаю! Святые угодники, как я надеялась, что Деханд тот еще выдумщик…
Дубы и петли.
– А я полагал, что покончил с повешениями, когда нашел свой дом.
Мы помолчали. Жанетта смягчилась, придвинулась ближе, прочертила пальцами линию от моего подбородка до основания шеи. Ее губы коснулись моего уха.
– И я не стану настаивать. – Рука опустилась ниже, к животу. – Вскоре ты сам увидишь: придет лето, и эти крысы появятся вновь. Если их не вешать, другие возьмут за пример…
Я прикрыл глаза, тяжело вдохнув.
– Таковы правила. Те, кто не готов работать, муж мой, погибнут либо с голода, либо в петле.
Ее длинные узловатые пальцы обхватили мой член у основания. Мягко сжали, потянули.
– Но только не мы, – она улыбнулась, прищурившись. – Пока они работают там, в наших мастерских, на наших полях… нам дозволено все.
Вверх-вниз. Жар в паху, нехватка воздуха, нагретый шелк под спиной, влага. Приятный стыд.
Жанетта приподнялась, явно намереваясь на мне прокатиться.
– Нам точно следует продолжать? – осторожно спросил я.
Полосы на ее коже смотрелись не хуже мазков на полотне настоящего мастера.
– М-м? – она огладила свое бедро ладонью. – Ты – мой муж, а я – твоя жена. Чем еще нам положено заниматься?
Я улыбнулся. Хотел отвести взгляд – не получилось.
– Я не об этом.
Жанетта нахмурилась. Если подумать, эта строгая полоса между ее бровями исчезала лишь на короткий миг, в постели. Во сне. Или после того, как я был хорош на шелковых простынях. Она провела ладонью по своему животу, замерла.
– Дакли говорил, что нам не стоило спать с моим мужем после зачатия. – Жанетта вздохнула и поднялась, потянувшись за накидкой, забытой в прошлый раз у изголовья. – Мы последовали его совету.
Я опередил ее и осторожно накинул ткань на тонкие плечи.
– Благодарю, – шутливо склонила она голову. – Как видишь, не получилось: осталась и без наследника, и без мужа.
Она встала резче, чем следует вставать беременной женщине. Я не знал, что ответить.
– Мне жаль.
Ее прищур говорил об одном: не поверила.
– Пусть еще хоть кто мне скажет, когда, с кем и как мне положено спать, – недобрый блеск в глазах.
Иногда я забывал, сколь опасной может быть крохотная женщина с большой обнаженной грудью…
– Раз уж ты беспокоишься о моем здоровье и свободен большую часть вечера, – фыркнула Жанетта, подпоясываясь, – одевайся.
Я приподнялся на локтях, чтобы видеть ее лицо.
– …Есть еще одно место, куда тебе стоит заглянуть.
Нет, все-таки я пришел слишком рано.
Рут прыснул, и пена пошла через его ноздри.
– Тьфу! Сучья лапа, – прогнусавил он, вытираясь рукавом. – И что ты ей сказал?
Я покачал пустую кружку двумя пальцами. Над столами кружили мухи – явно не то место, где стоит ошиваться мужу графини. Возможно, именно потому мы говорим здесь свободно.
– Ты ведь сказал ей, ну, хоть что-то? – Рут оглянулся в сторону двери.
Именно там обычно и появлялся Деханд с лицом-задницей, когда замечал, что у меня есть и другая жизнь помимо разъездов по семейному делу.
– Сказал? – прилип Рут.
Я уклончиво кивнул.
– Ну и славно. Эй, милая, это снова я! – новенькая подавальщица притворялась глухой, когда дело не касалось заказа. – Мы тут напьемся с твоего дозволения? Подвезли ли сливянку? Вот умница, подавай…
Таскаться по питейным, чтобы отплатить должок моему другу. Улыбаться знати, что за глаза называет тебя дерьмом, мерзавцем или последней шлюхой. Пожимать потные руки, отвешивать равную меру лести: чтобы не оскорбить одних и не сильно выделить других. Не забывать старых знакомых и привечать новых, если те пригодятся моей жене.
Я думал, что легче всего управляюсь с клинками. Ошибался. В этом море лжи, в этой забытой роскоши я чувствовал себя… тепло? Тепло без выпивки, без костра. И даже без объятий, не только в постели с Жанеттой. В этом холодном, вроде бы чуждом краю.
– Эй, приятель, ты тут еще? – Рут помахал перед моим носом. – Мы только начали. Так что ты ей там сказанул, ну-ка? Представляю ее лицо…
Рут изобразил графиню: оскорбленную, презревшую все живое, надменнее самого короля. Он-то не мог знать, как смотрит на меня Жанетта, едва мы остаемся одни. Мое вино стояло нетронутым. В неспокойной глади отразилась едва заметная улыбка.
– Не так важны слова, в самом деле. Я должен был сидеть у клерка в этот час, подписывая бумаги. Но вот я здесь. – Я подвинул едва початый кувшин в центр стола. – Угощаю тебя паршивым пойлом.
По виду Рута не скажешь, что пойло вообще способно запаршиветь. Он пил кислую сливянку под Ставницей, наслаждался пресным вином на дороге, заливал в себя сидр, от которого несло солдатской портянкой. Все, что кружит голову, получит свое место в желудке. Таков Рут.
– К тому же клятвы клятвами, но есть вещи, на которые я не подписался бы за все золото мира. Что бы там ни шептали крысы по углам.
