Бывают такие деньки, когда в воздухе что-то зреет. Не привычная сырость, не прохлада, сошедшая с гор, не прелый смрад увядшей листвы, не прогоркло-кислый шлейф заношенных одежд. Что-то резкое, как железо: тяжелеет небо, давит, оседает на волосах, коже. И высыпают мурашки до самого затылка, и стынет кровь, и волоски стоят дыбом.
Все чувствуют: гнут спины, выставляют шею вперед, да желваки ходят. Чувствуют, а сказать не могут. Пока не станет поздно, не шевельнется кусток, не вспорхнут вороны… Мы сидели впятером возле проголодавшегося костра. И не давали имен предчувствию. На языке крутилось лишь одно имечко – того, кто должен был сидеть среди нас.
– Запаздывает, туды его в дышло. – Бурый сморкнулся одной ноздрей, отвернувшись от костра. Живчик не находил себе места. Он подскочил, обошел костер кругом, вытирая взмокшие ладони, и заискивающе спросил:
– Еще подбросить? Я порублю свежак…
Костер уж проглатывал третью подачку. Еда, что полагалась Кисляку, остыла.
– Лучше глянь, нейдет ли кто…
Лицо Коряги, и без того мрачное, сделалось похожим на иссохшую репу. Живчик поспешил к единственной тропе, а потом спросил на бегу:
– Телегу с Кисляком?
– Надеюсь, только они и явятся, – пробубнил Коряга и стал протирать самострел, который я утаранил еще в прошлом сезоне.
Полезная штучка, коли ждешь гостей, которых не звал.
– Грохнули его, – сопли в носу Бурого закончились, теперь он сплевывал, точно глотал мошкару каждый раз, как мы отвернемся.
– И Камышовку? – с тоской спросил Груздь.
– Или парень отвлекся на шлюх, – успокоил всех Коряга, – молодая кровь…
– Ему и кобылы хватит, – прыснул Бурый, а потом покачал головой. – Тогда, правда, задержался бы наш Кисляк на четвертину часа…
– Много даешь.
У костра посмеялись: без прежнего задора, негромко, скупо. Солнце обнималось с листьями, позолотило тропу. Шлеп-шлеп-шлеп. Судя по громкому звуку – то бежал Живчик, в последний год он раздался вширь.
– Идет! Кисляк идет! – крикнул он. – Помощь нужна…
Коряга прищурился так, что глаза почти потерялись в складках шершавой кожи.
– Один?
Ответом ему послужил тревожный кивок.
– Точнехонько один? – спросил я тише, всматриваясь в зазоры между стволами.
– Без телеги, – выдохнул Живчик. – Без кобылы…
Бурый бы пошутил, да в этот раз позабыл про веселье. Вместо трубки в его руке образовался широкий топор.
Наш конюх, торговец и дозорный в одном лице подволакивал ногу. Живчик помог ему дохромать до кострища, помятому, грязному. Морда у Кисляка тоже помялась: багровый фингал, содрана кожа у выбритого виска, под челюстью и в ноздрях следы грязи. Он молчал, пыхтел и бросал несчастные взгляды.
– Говори, – приказал Коряга.
Живчик протянул было кружку Кисляку, но Бурый отодвинул ее топором. Его широкая тень делала грязь на морде Кисляка еще чернее.
– Н-напали, – проблеял он, поморщившись от боли, и не мог надышаться. – Ув-вели…
А в глазах, сами всекаете, читалось: «Чего тут еще скажешь?»
– Кто?
– Н-не разобрал… плащи, одежа, как у нас с в-вами, братцы!
Бурый зашел за спину Кисляка, покосился в сторону дороги – никого! – и снова прислушался к разговору.
– Знали, выходит, откуда ты пойдешь, – внимательно посмотрел Коряга.
– И куда, – заволновался Живчик. Заламывая руки, он вновь обошел затухающий костер.
– Я, к-как от второй развилки, так сразу направо, там – они… думал, когорта какая идет из Горна, а я…
– По голове прилетело? – без сочувствия спросил Коряга.
Кисляк погрустнел, кивнул и склонился к своим коленям, точно его вот-вот вырвет. Или будто сидит он в объятиях матери, засыпает…
– Увели, все ув-вели…
Он всхлипнул. Коряга с Бурым обменялись короткими взглядами, и одним богам ведомо, о чем думал каждый.
Живчик похлопал Кисляка по плечу, совершенно смущенный чужими слезами. Потянулся за кружкой, чтобы снова ее предложить, но Коряга махнул ладонью, и кружка осталась на пне. Тогда-то я и почуял, что дело дрянь.
– Удрал, выходит? – Бурый цыкнул зубом. – С больным коленом?
– К-какой там! Пикнуть не успел, братцы, как меня ссадили… проучили потом, что я Камышовке по заду стегнуть пытался… ч-что же мне еще, когда их там вдесятеро больше…
– А дальше?
Коряга сидел на бревне, и спина его была ровнее, чем колья в яме. Точно тетива, вот-вот дрогнет…
– Я просил п-пощады, – Кисляк прошептал эти слова и опустил голову.
На портках, где колени, и впрямь остались разводы болотной жижи. Бурый хмыкнул. Тень его переместилась правее, на другую половину Кисляка.
– Думается мне, это Веледага, – дерганым голосом сказал Живчик.
– Будь то он или его прихлебатели, – Коряга раздавил комара на шее, – тебя бы тут не сидело, Кисляк.
Он встал, размялся. Тишина будто застревала в зубах.
– Или уж, коли на то пошло, – черная улыбка Коряги изувечила лицо, – отпустили бы тебя с таким замыслом…
Кисляк вскинул голову. Испуганно, точно перепел с поломанным крылом, уставился в ответ.
– …чтобы прийти по твоему следу к нам или отвлечь, покуда мы тебя выхаживаем.
Я обернулся в сторону дороги. Живчик встал поближе к шатру, точно мог бы там спрятаться. Хвоста не было – дорога пустовала.
– Либо? – испуганно спросил Кисляк.
