– Вот и я не всекаю, приятель, на кой ляд тебе еще один турнир.
Я поднял ладонь над столом:
– Честь семьи, как-никак. Там будут Бовилль, Гранже, отпрыски Годари, все эти пресные рожи…
Рут поскучнел.
– Мне показалось, приятель, или ты мне втолковываешь, почему стоит рубиться на манеже?
Я вздохнул, потер уголки глаз. Приятель заказал еще две кружки и с шумом уронил ладони на стол.
– Нет, ты точно втрескался. Святые коленки всякой матушки!
На нас обернулись. Я дернул плечами и придвинулся ближе. Голос звучал тихо-тихо:
– Или боюсь самой могущественной женщины города.
– Легко попутать одно с другим, коли меня спросишь.
Рут стал настырнее – еще два месяца назад он наслаждался каждым пропитым золотым, не имея претензий. Возможно, второй человек в этом городе, которому было дело до того, как сложится в дальнейшем моя судьба. Прочие лишь улыбались и мечтали об одном: когда меня скормят псам.
Потому я не стал препираться.
– Нет, никак не всекаю. Ты не слуга, не невольник с морей – с чего бы тебе во всем уступать, стелиться? Вчера она хотела, чтоб ты провел вечер в поле…
– На пасеке.
– Велика разница! Позавчера колесил по городу допоздна, сегодня ей грезятся турниры…
Я заглянул в пустую кружку: грязное дно. В забегаловке тянуло гретым салом и печеными овощами. Угадывался базилик, добавленный к мясному бульону. Рут сотрясал воздух, расписывая все мои страдания под гнетом бывшей вдовы Малор. Я отвел глаза.
– Помнишь похлебку под Волоком?
Рут прервался, почесал редкую щетину на подбородке. Широко развел руками:
– Похлебка как похлебка, бывало и хуже…
– А размытая колея в лесу? Как толкали телеги с поломанным колесом, под дождем и снегом, помнишь? Как возили воду и прятались от стрел. Нечем было мазать оси – собачье сало растащили за два дня.
– Помню.
– А та кобыла, которую ты выменял за краденную с доплатой, пегая?
– Рыжая, – дополнил Рут.
– Мы разрезали ее в спешке, пока не вернулись налетчики. И я ел вместе со всеми.
В желудке что-то шевельнулось, горечь подступила к горлу. Нам подали добавку, и я сделал пять жадных глотков.
– Я не вернусь назад, – дно кружки ударилось о столешницу. – Только мертвым, слышишь?
– Упаси всякая матушка, никакого назад, приятель! – Рут помазал лоб. – Я лишь толкую, что из тебя веревки вьют. Чуть смелее, только и всего…
По моему виду следовало уяснить, что спор окончен. Рут поковырялся в ухе, и, к своей чести, ничего больше не сказал. Деханд так и не пришел.
Жанетта встретила меня в палисаднике за поместьем – слегка подмерзшим и удивительно трезвым.
Сюда приходили совокупляться – прыткие гвардейцы и молодые дворяне с простушками, подавальщицами и дочерьми бедных купцов; или ждать смерти – седые хмурые старики и тоскующие старушки. Я не знал, чего забыл среди безмолвной листвы и истоптанных дорог.
– Я ожидала вас часом ранее. – Жанетта махнула рукой, и фигуры охранников потерялись за рядом цветущих яблонь. – Вы словно в скорби. Где ваш пропойца, неужто захлебнулся дареным сидром?
И все же знал. Каждый день вдали от суеты, настоящей опасности; возможность смотреть, как вызревает закат и возвращаются перелетные птицы, не опасаясь голода и смерти. Теплая, чистая, новая одежда с обувью. И время – почти безраздельно мое. Вот что еще ищут в палисадниках.
Понимание того, что вся эта роскошь – теперь и моя по праву.
Я ответил, повременив.
– Надеюсь, что нет. Отправил его в ночлежку. В этот раз он даже добрался туда на своих.
Неприязнь Жанетты к контрабандисту из Крига – дело ясное. Сколько бы я ни повторял, как пьяница спасал мою жизнь под Волоком.
Жанетта хмыкнула. С тем самым презрением, которое Рут столь удачно изображал за ее спиной. Я добавил:
– Рут вовсе не так плох, как может казаться. В Криге…
– Не говорите, что и там он спасал вашу жизнь.
– Стал моим первым и единственным другом. В то время, когда я был никем. Репьем, жалким псом на коротком поводе, сплошным убытком…
Жанетта встала так близко, что могла бы меня обнять или ударить по лицу.
– Я повидала множество мужчин. Нанимала их, теряла. Я знаю цену каждому. – В ее глазах темнели кривые ветви ясеня.
– И мою вы тоже знаете?
Она кивнула, и прошла мимо, едва коснувшись плечом. Точно кошка, проявившая осторожную ласку.
– Скоро весь Оксол будет судачить о нашем доме. Представьте трибуны: верхняя ложа, просторные скамьи за оградой. Все перед вами! Гвардейцы Его Величества, свита Джерона, гости с юга и с Красных гор. Послы и их жены, купцы, все они… все – заговорят иначе.
Жена подозвала меня. Ее покатые плечи, увенчанные длинной шеей, сегодня были приподняты. Напряжены. Мы встали у небольшой каменной ограды рядом с перилами, ведущими к крохотному фонтану.
– Та грязь, которую вам говорили в лицо, останется в прошлом. В устах жалких сплетников. Первый мечник – тесное звание для такого человека. – Жанетта поправила непослушную прядь, глядя на вершину лестницы. – Как они запоют? Лэйн Тахари, первый среди всех чемпионов Воснии. А может, главный стратег? – Она сделала голос грубее, ниже. – Он стал великим, как его отец.
