– …либо это все оттого, что жрешь ты с нами в три горла, а пашешь на Веледагу, сучья ты задница!
Живчик с Кисляком в один миг распахнули глаза и раззявили рты.
– Да ну!
– Н-не правда!
– Заткнулись. Оба.
Коряга произнес это негромко, так ворчит издали подступающая гроза. Бурый навис над Кисляком, с силой сжимая рукоять топора – побелели костяшки на розовом кулаке.
– Я говорю, а ты кивай, коли согласен, – голос Коряги сделался мягче. – Улавливаешь?
Кисляк яростно закивал. Из его рассеченной брови потекла кровь.
– Ты привозишь вести из города. Так?
Еще один кивок, уже осторожный.
– Знаешь, где лежит-полеживает добро. Уж который год. Верно я говорю?
Медленный кивок. Всхлипывание.
– Меньше всех тебя в лагере видно. – Коряга глянул на столик, где обычно трудился Груздь. – Кроме Груздя.
Не кивок, скорее повесил голову, уронил подбородок на грудь. Молод еще Кисляк для подобных затей, как мне видится. Правду говорит: путанную, нелепую, неприглядную. Такой-то правда и выглядит в сраных болотах.
Я бы сказал кой-чего. Но коли меня спросите – в таких делах лучше не отсвечивать, не мешаться, когда ваша матушка совсем одна и путает сезоны.
Кисляк позеленел. Я прикусил язык и думал о том, что теперь у матушки есть целая коза, россыпь шкур на самую холодную зиму, полный курятник и даже кой-какое серебришко в щели под дальним окном. Что бы я отдал, лишь бы сейчас оказаться у старой жаровни, на новенькой скамье с шерстяным одеялом…
– А уж с Груздем я знался еще до того, как мы Камышовку увели. – Рытвины на лице Коряги шевельнулись – не разберешь, больно ему или смешно. – Семь раз нас поимели, как ты явился…
Теперь-то Кисляк замотал головой.
– И всякий разок ты при делах: наводка верная, да поздно о ней слышим. Потом товар плохо идет в городе. – Коряга сломал хворостину и подкинул в костер. – А Кулика нашего на вылазке дождались, он и не вернулся. – Огонь быстро обнял подачку. – Я покумекал, где ты слухи берешь? Груздь в городе много слушает, да мало приносит. А ты…
Голова с фингалом все еще моталась из стороны в сторону, а губы шевелились, произнося беззвучное «нет!».
– В-вы что? – Кисляк покосился с надеждой на Живчика. – Я с вами до смерти, я ж-же…
– Молчи, – гаркнул Коряга и махнул рукой.
Кисляк попытался подняться. Рука Живчика перехватила его за предплечье.
– Так уж выходит, Кисляк, что ты у нас либо жирная крыса, – Коряга поморщился, хоть в этом и не было надобности: его лицо и в спокойном состоянии вызывало звериный ужас, – либо херов провидец!
Кисляк распахнул глаза и замотал головой.
– Я же всегда, я сразу…
– И, как по мне, – тихо сказал Коряга, – разницы тут для нас никакой.
И кивнул Бурому. Кисляк поднял пыль у костра, царапая землю ногами.
– Братцы, я же…
Топор опустился на его голову с той же легкостью, с которой колют дрова. Костяные щепки брызнули в стороны, со лба протянулась багровая полоса, быстро расчертив лицо на две половины.
Он еще шевелил губами и слепо косился мимо меня. А потом Бурый с Живчиком отпустили обмякшие руки, и Кисляк прилег к раскаленным углям. Зашкворчала кожа, в ноздри ударил едкий запах сгоревшей плоти и волос.
– Отнесите его к развилке, – сказал Коряга. – Пусть видят.
От тела Кисляка осталась широкая, неглубокая борозда с островками подкрашенной кровью грязи. Запах паленой плоти не выветрился, даже когда Бурый с Живчиком вернулись к костру.
– Что же мы молчим? – Коряга хлопнул себя по коленям и поставил котелок на притихшие угли. – Празднуем, стало быть.
Он щелкнул пальцами, и из шалаша вытащили корзину.
– За наши успехи, – улыбка Коряги не светлела.
Разливали вино, завели песню.
– Что же ты, приятель, совсем озяб? – Бурый подсел по левую руку, и бревно чуть подняло меня от земли. – Выпей с нами.
– Теперь-то не обеднеем, – наигранно хихикнул Живчик. – Теперь в гору пойдет…
Я посмотрел на топор. Бурый натирал его сухой тряпицей, потом догадался плюнуть – и лишь так отчистил железо. Когда топор бросили у шалаша, я подлил себе вина.
– За успехи, – хрипло повторил я и выпил все, что осталось.
Больше всего по Камышовке тосковал Груздь. Впрочем, через неполный день по ней тосковали и наши спины: за три дня кобылу поминали добрым словом чаще, чем проклинали Кисляка. Коряга приказал сместить лагерь к востоку, глубже в лес.
За время сборов и переезда он начал страшно хромать, жалуясь на обе стопы попеременно. Я был моложе него, в сыновья бы сгодился, и то в спине простреливало, а пальцы стерлись от грубых ящиков и мешковины с поклажей.
Не успели мы освоиться на новом месте, Груздь добыл наводку. Жеребьевки и споров не было: кончались припасы, время поджимало, да и мы не поспели заменить Кисляка. Едва сгустились сумерки, Коряга подозвал меня.
– Тянуть нельзя. Собирайся. В Дубраву вы пойдете вдвоем.
И протянул доску с остатками ужина – огарки да крылья. Я сел напротив. Без охоты стащил кусок мяса, неспешно его прожевал под пристальным взглядом Коряги. Кусок с трудом пролез в горло.
– Я недурно справляюсь один. Разве нет?
