Коряга поднялся с бревна, что происходило нечасто с тех пор, как у него разболелись ноги. Почти не выдав хромоты, подсел ближе, так, чтобы любопытный Живчик не слышал нас.
– Слыхал я про того мальца, который потерял руку в Ийгало. Коржом его звать, так? В том нет твоей вины.
Я повел плечами и содрал зубами еще один кусок мяса. Коряга подлил вина в кружку и оставил ее нетронутой. Оставил для меня.
– В Дубраве нужны крепкие руки, – снова заговорил он. Сполохи костра мерцали в его темных глазах. – Пойдете с Живчиком. Он славный малый.
Вино отдавало кислятиной, но я не брезговал и плохой едой. Коряга слишком много говорил в ту ночь.
– Два десятка из когорты Баламута зимуют неподалеку. Поднимется шум – мне придется искать для тебя большой камень…
– Шума не будет, – я проглотил кусок и залпом осушил кружку. – Никогда не бывало.
Коряга уставился на костер и прохрипел:
– Кулик тоже так говорил.
За два года камней не прибавилось. Тушу Кисляка оставили на развилке, в назидание Веледаге. Я сомневался, что Веледага вообще бывал в тех краях.
– Помнится мне, с пару дней назад в том винили Кисляка…
А теперь он мертв.
– Не думай лишнего, – Коряга крепко ударил меня по хребту, отчего я чуть не выронил ужин. – Мне дорог каждый.
Коряга поднялся, выдохнул сквозь сжатые зубы, растер щиколотку ладонью. И бросил:
– Ты не исключение.
Подгоревшее крылышко горчило без соли. Я думал про Кисляка и всех молодчиков, попавших к Коряге, имен которых мне уж не назовут. Коли подумать, камней Коряга натаскал не так уж и много.
– …а еще я слишком стар, чтобы искать неделями большие камни, – проворчал он, заползая в шалаш.
В пустом котелке чернел осадок, на зубах скрипела гарь, под ногтями засели серые улыбки. Ночь будто смеялась надо мной. Выбрала себе любимчика, на свою беду: и что он? Довольствуется объедками нищей когорты, таскает поклажу при свете дня из лагеря в лагерь, точно мул. Не видит родную мать, а отца и видеть не желает. Пьет кислятину, притворяясь, что это парное молоко с лугов Крига. Слушает рябого каторжника, который от пня зад отодрать не может, еле ползает, точно слизень, от нужника до котла…
Каторжника, который, вопреки всему, еще жив. В этом и есть главная правда, не так ли? Я сжал кулаки. Ночь не прощает умеренности. Держись малого на болотах – и того вскоре не останется.
– Будь по-твоему, – сказал я сам себе, покосившись на Живчика: тот торопливо паковал барахло. – Унесем побольше.
Была с Живчиком одна беда – назойливого комара легко раздавить, только подгадай, куда он присядет. Живчика я обязался вернуть целехоньким. Он не умолкал, накликивал беду всю первую половину пути. Вторая половина сделала его болтовню немногим тише.
Изредка он прихлопывал мошку. Всегда со звонким, гулким шлепком. Довесок от Коряги висел у меня на хвосте, громко пыхтя и шлепая по лужам. В кромешной тьме мы двигались не быстрее сонной куропатки.
– Корень, – шепнул я.
Позади раздался всплеск.
– Проклятье! Ау. Ну не беги, Рут…
– Тш-ш.
У Дубравы стало посветлее: факелы коптили козырьки. С четырех сотен шагов я мог видеть, как клюет носом дозорный в сторожевой вышке.
– Коряга говорил, там все пожитки из Буйного острога, – пыхтел Живчик. – Ожерельица бабьи, медали Долов, шкуры широченные. И зачем такое добро тащить в лагерь без частокола, а? Ты как думаешь?
Вы уже смекаете, что думал я лишь о том, как бы привязать этого остолопа к дереву и вспомнить про него лишь на обратном пути.
– Под ноги гляди.
– …И ведь никто, окромя нас и них, ничего не ведает. Вот что лучше частоколов, да? Секреты, – хихикнул Живчик, раздавив толстую ветку. – Может, Веледага чего знает, – грустно добавил он. – Он всегда знает.
Живчик опасливо обернулся, будто сам Веледага только что справлял нужду в кустах и вылез за широким листом. Впрочем, будь оно так, Живчик бы его не разглядел в черноте леса.
– Вдруг он уж все забрал, – Живчик ударил себя по щеке, сражаясь с комаром, – а мы зря топчемся. Вдруг Кисляк был не при делах. Ты как скажешь?
– Скажу, что теперь самое бы времечко тебе заткнуться. – Я высмотрел тонкую тропу.
Дубрава оказалась небольшим селом. Строили вплотную, а деревья оставляли нетронутыми – корни славно сушили островки земли. Я разглядел собачьи будки и пару телег, в которых не то спали, не то разлагались люди. Возможно, и то и другое одновременно. Сраные болота.
Я поманил Живчика, и мы ушли вправо, не разбудив псов. Дозорный пробормотал что-то во сне и запрокинул голову: скоро проснется, как шея затечет. Я ускорил шаг, наплевав на полуслепой хвост.
– Эй, – шепнул этот огузок.
По счастью, нас не услышали. Житница – или то, что походило на нее, – стояла ближе к мелкому огороду и хлеву. Большая удача, коли меня спросите: уходить проще в темени, поодаль от дорог и сельских халуп.
На единственной двери висел крупный замок. Отмычка легко зашла в щель, и я без слов попросился в гости. Железо встретилось с железом, что-то скрипнуло…
И позади нас начали гоготать.
– Ой, – подпрыгнул Живчик.
