Под окном снова всполохи огня. Когорта, сраные крестьяне? Есть ли разница? Живчик лежал, точно убитый. Его начала колотить дрожь. В его левой блеснул кортик.
– Убили! Совсем убили, сир! – заголосили внизу.
Нашли.
– Вставай, прошу, – процедил я и протянул руку так близко, что мог щелкнуть Живчика по носу. Или получить сталь под ребро. – Не сейчас, ради всего святого!
– Обыщите все, – голоса приближались. – Каждую дырку!
Влага на лице Живчика блестела, точно хрусталь.
– Умоляю, – сказал я чуть громче.
С недоверием тот наконец спрятал нож. Всмотрелся в мое лицо, будто мог там что-то разглядеть полуслепым. Теплые и влажные пальцы обхватили мое запястье.
– Давай, – шепнул я и помог ему подняться. – Оставь, не унесем…
Живчик кивнул – до чего тяжелая туша! – и оставил проклятую котомку в пыли. Затем бросился к единственному окну, постоял так, обвыкаясь. Вышла луна.
– Там один, под навесом, – шепнул он, щурясь в темноте. – Обойдем?
На правом ухе, разделенном пополам, виднелись бугорки старой раны. Самая невезучая его сторона. Я проглотил ком в горле и хрипло ответил:
– Да.
Стиснул зубы и всадил клинок в выбритый висок Живчика по самую рукоять.
– Акх? – спросил он.
И его подкосило. Створка скрипнула, когда ее придавил крупный вес. Нож застрял, рвался из пальцев на волю, следом за черепом. Я отпустил оружие, сделав два шага назад, во тьму. Живчик выставил руки в стороны и зашарил ими в воздухе. Шагнул наискосок, толкнув грудью балку.
– Ты г-где? – коснулся моего плеча ребром ладони. Вздрогнул.
– Ч-ч…
Его глаза закатились под веки, и он рухнул на колени. Я придержал его за рубаху: ворот ширкнул, и полоса ткани осталась в моем кулаке. Живчик с грохотом упал на доски.
– Наверху! Слыхали?
До чего здоровый лоб! Я вытащил клинок, рассеянно потер его о распоротую рубаху на плече. Замер, разглядывая темные пятна на ладони. Холодный липкий пот и горячая кровь. Живчик не мешкал, когда Коряга приказал разбить голову нашему приятелю, Кисляку.
Со стороны вышки затрубил рог.
Я подскочил и прильнул к окну. Не было времени ждать. Руки Живчика еще подрагивали, когда я повис над вторым этажом, до боли упираясь стопами в выемку между бревен. Люк выбили, загрохотали пожитки в мешке, разбежались со звоном по полу.
– Мертвец! – завопили из окна, и солдат у входной двери обернулся.
– Второй мертвец! – уточнили тут же.
Свет факела отполз ко двору.
Я спрыгнул, посадив занозы под кожу на запястьях, распорол портки у бедра. Нырнул в тень за крыльцом, увидел, как новые огни бегут навстречу. Прижал торбу рукой, согнулся и побежал, поднимая шум.
– Где они?! – верещала баба, завернувшись в плащ.
– Ищите! – перекрикивали друг друга селяне.
– Я видал, я все видал, там, там…Чавк-чавк-чавк. Брехали псы, огонь тревожил ночь. Я промочил все сапоги. Примял все посевы на огороде, а диадема билась острым углом мне в спину. Я не думал о камнях, которые выпадут из оправы, о ледяной жиже, заполнившей сапоги, о том, что трясина меня проглотит. Сердце гоняло кровь, и та больно стучала в висках, точно удары тупым концом ножа. На пальцах ссыхалась кровь.
Ветви исхлестали лицо и шею, мошкара напилась вдоволь, оставив зуд на затылке и руках. Стылый болотный воздух иссушил губы, а я все бежал, пока не провалился в грязь по щиколотку.
– Ф-фу, – я попробовал отскочить, и нога поскользнулась. Я прокатился на заднице по склону берега, все глубже, глубже в топь…
Ухватился за корень, подтянул себя, толкнул что-то твердое ногой. Корень выскользнул из пальцев. Топь схватила меня, точно гончая. Ледяная грязь подмочила яйца и брюхо. На одной злобе я забился в трясине, ухватился за что-то еще, рванул на себя. Впустую.
Грязь зашла под ногти – я рыл землю у берега.
– Никаких… – зарычал я.
Стопа нашла еще одну опору, болотные листья двинулись навстречу.
– …гребаных!
На склоне откопался корешок.
– …больших, сука, камней…
За тонким корнем прятался и большой. Зубы застучали, едва я выбрался на сухой островок земли. Пахнуло гнилой листвой. Лай стих, и огни уже не мельтешили вдали. Я согнулся пополам, обхватил себя за плечи, с остервенением принялся их растирать. Что-то твердое воткнулось мне в живот: кортик, который сполз на поясе.
– С-сучья л-лапа!
Оттащив ножны в сторону, к бедру, я увидел, что забрызган кровью. Ее не смыла влага, не скрыла трясина. Зачерпнув ладонью самую темную грязь, я перебил стойкий цвет смерти.
«Где Живчик?» – спросит Коряга.
Упав на колени, я принялся оттирать следы на кортике. Редкие кроны леса будто смеялись надо мной. Стойкая, липкая кровь Живчика не желала слезать с клинка.
– Я н-не знаю, – хрипло ответил я Коряге, которого не было и в двух часах пути.
«Где?»
Зуб на зуб не попадал. Я потер лезвие рукавом: один раз, другой. Острая боль резанула запястье.
– Тьфу, н-на хер!
Весь рукав зашелся багровым цветом. Я сжал зубы, скинул кортик, запустил два пальца в порез на ткани и потянул. Испортил хорошую вещь, себя, чертову ночь… Перевязал рану. Наклонился к клинку, обрывком рукава потер кортик еще раз, еще. Кровь перемешалась.
