– Моя, его, к-какая теперь р-разница, – прошипел я и все равно оттирал остатки грязи у рукояти.
Трясина пропитала обмотку у крестовины. Я выругался и обмакнул ее в холодную стоялую воду, словно в первый разок нырнуть мне мало. Коли спросите, стоило бы удирать и дальше. По следам, медленно или быстро, все еще могли идти шестерки смотрителя. Но проклятый кортик отчищался с великой неохотой. Я стер и подморозил обе руки, пытаясь убрать Живчика из моей истории.
– Да кто узнает, – спрашивал я, когда пальцы совсем замерзли, а вдали замаячил огонек факела. – Кто, кроме меня…
Во всем мире остался один человек, который знал, что моей крови на моем кортике не было.
– Нет-нет, так не п-пойдет, – прохрипел я. – Бурый непременно сп-просит, для чего я мыл клинок. Бурый не дурак, он глазастый, б-будь оно неладно…
Огонек среди деревьев совсем примелькался, потеплел, ширился, почти обжигал глаза.
Я выбросил нож так далеко, как мог запустить его замерзшими руками. И побежал, стараясь ступать мягко. Только в край околев, я понял, что двигаюсь к лагерю Коряги. Я остановился. Ударил себя по щекам, с силой, так, что заболел порез.
– Нет-нет, п-приятель. Все. Все кончено.
Кисляку не ставили камень. Его не будет и у меня, коли я покажусь живым. Едва вести о Живчике дойдут до нашей стоянки… редкая ложь переживет своего создателя. Единственное местечко, где я мог бы прогреть кости, часом позже меня и прикончит.
Я двинулся на восток к главному тракту. Хороших идей у меня в тот миг было столько же, сколько яиц у евнуха.
Шлепать всю ночь по размытым тропам, промокшим до нитки, не имея права развести костра или забраться под крышу – то полбеды, скажу я вам. Под утро меня чуть не застали в чужом сарае со спущенными портками: я переодевался в сухое тряпье крестьянина. Там же и обзавелся тупым ножом взамен старого, им же обривал голову, сверяясь с лужей.
А потом снова шел. Стоптал ноги, как никогда до того. И лишь с наступлением темноты закинул в ноющий желудок связку сушеных грибов, позаимствованных в том же сарае. От грязной воды скрутило потроха.
– Сучья лапа, – эта фразочка пристала ко мне, точно кровь Живчика.
Из луж на меня глядел чумазый проходимец с порезами на башке. Заеденный комарьем от макушки до пят. Безумно разбогатевший в одну ночь, человек без ночлега и костра. Лишь с одним утешением. Коряга не полезет с расспросами к моей матушке и Коржу. Как все поуляжется, как исчезнет рябь на воде…
Я шел, сверяясь с редкими указателями. Ставили их только на развилке, и то не всякий раз – поди, угадай, в какую дыру путь держишь. Впрочем, я направления не терял, ведь и так ведомо, что на сраных болотах кругом дыра. Идей не было.
– Сучий хер, – вот и все, что складывалось в голове.
К третьей ночи сделалось совсем дурно. Я пробрался в охотничью лачугу и битый час разводил костер. От голода тряслись руки. От херовой диадемы в глуши пользы не больше, чем от дохлой козы. Впрочем, последняя хоть на обед сгодится.
Я вышел набрать воды. Склонился над небольшим руслом, набрал половину ведра. Дно протекало.
– Ну, сучья же ты…
Тень мелькнула под ногами, и я резко обернулся.
– Друг, враг – для меня уж никакой разницы, как вы помните.
Никого. Птица, ясное дело. В камышах жалобно голосила квакша. Должно быть, почуяла, что ко мне не стоит держаться спиной.
– Я вас, милая, даже не думал трогать!
Квакша нырнула в воду, выскочила на другом берегу. Большие круги разошлись по лужам: сначала по одной, затем по другой, все дальше и дальше.
Ведро ударилось дном об землю. Я присел на корточки, схватил голову руками.
– Все могло бы сложиться иначе, верно я думаю? – я прикрыл ладонями глаза. – Я просто плохой лжец.
Захлопали крылья – птицы спешили прочь. Я вытер лицо, вдохнул и медленно выдохнул. Поднялся, отряхнул колени, словно ничего и не стряслось.
– Кабы я умел хорошо прятаться, милая, – подмигнул я то ли жабе в камышах, то ли луне в небе. – Может, и не пришлось бы держаться одному.
Выше по течению что-то блеснуло в воде: походило на обломки инструмента. Я подошел ближе, всмотрелся. Так-то порубленный щит тоже сгодится инструментом назвать. До сих пор на истершемся полотне угадывалась пасть медведя. Когорта Спящих, погибшая под Шемхом. Веледага, слухи и чудеса.
– А может, и не придется, – улыбка потянула губы.
Кто бы ляпнул мне на прошлой неделе, что окажусь я здесь, да еще и по собственной воле, – я бы тому двинул. Выбил бы пару зубов хорошенькому провидцу, как вы уже смекнули.
Тракт уходил в горы, растворился среди потемневших стволов. Далековато я от него ушел – мы расстались утром. А казалось, что расставания и не бывало: по первости я думал, что заплутал. Исхоженная, расчерченная колесами телег дорога в такой глуши и впрямь походила на чудо. Стоило бы догадаться, что такому местечку нужны поставки куда чаще, чем селу. Острог ничего не производил, только потреблял, точно гнойник, разбухающий с каждым днем.
